Тот февраль был изматывающим. Воздух в квартире казался густым, как кисель, пропитанный молчанием, которое мы с Катей научились тщательно упаковывать и прятать по углам. Мы разговаривали о счетах, о том, что купить к ужину, о том, что кот Марс стал слишком много линять. Это была тихая, методичная имитация жизни. Наша любовь, когда-то яркая и требовательная, усохла до размеров удобного ритуала. Я погрузился в проект на работе, она – в свой фриланс. Мы пересекались на кухне, в ванной, в постели, но наши траектории, казалось, были рассчитаны так, чтобы избежать столкновения.
Марс, наш рыжий сфинкс с изумрудными глазами, был единственным существом, которое не подчинялось этим негласным правилам. Он был центром тяжести нашего угасающего мира, всеобщим любимцем. Его главной страстью в последние недели стал ноутбук Кати. Стоило ей отойти – в душ, на балкан, чтобы заварить чай – как он материализовался на клавиатуре, сворачивался калачиком и замирал с видом мудрого хранителя. Катя обычно лишь вздыхала и, осторожно поддевая его под живот, снимала с теплого корпуса, прежде чем вернуться к работе. «Он просто ищет тепло», – говорила она, и я кивал. Это было простое, логичное объяснение, и в нашей жизни так не хватало простоты.
Но в ту среду все сложилось иначе. У Кати был «женский вечер». Она быстро собралась, надушилась тем самым цветочным ароматом, который раньше был только для меня, и, бросив на прощание «не жди», выскользнула за дверь. Тишина, оставшаяся после ее ухода, была особой породы – звенящей и некомфортной. Я сел на диван, попытался смотреть сериал, но картинка не цепляла. Марс устроился на подоконнике, наблюдая за голубями. Потом, как по расписанию, он спрыгнул и направился к столику у окна, где стоял ноутбук Кати.
Я наблюдал, как он грациозно запрыгивает, топчется лапками по крышке, находит идеальную позу. Мне вдруг стало за него смешно – или за себя. «Эй, начальник, – сказал я вслух, подходя. – Контракт не подписан, работа стоит». Марс приоткрыл один глаз, полный презрительного спокойствия. Я протянул руку, чтобы взять его, но он лишь вжался в поверхность, выпустив коготки. Пришлось действовать аккуратнее: одну руку я поддел под его теплый живот, другой пытался придержать скользящее устройство. В этой неловкой возне мой палец соскользнул и нажал на клавишу пробела.
Экран ноутбука вспыхнул, ослепив меня в полутьме. Он не был заблокирован. И передо мной, во всей своей сюрреалистичной ясности, открылся рабочий стол. Но это был не тот рабочий стол, который я ожидал увидеть – не разбросанные папки с макетами, не открытые редакторы. По центру была развернута карта нашего города. На нее были нанесены десятки меток – маленькие, одинаковые, кроваво-красные булавки. Рядом с ними стояли даты и временные промежутки. Мозг отказался понимать увиденное в первые секунды. Я потянул ноутбук к себе, сгоняя Марса, который недовольно фыркнул и спрыгнул.
Мой взгляд скользил по знакомым улицам, площадям, паркам. Каждая булавка была подписана. «Кофейня «У леса», 14:00-16:30». «Сквер на Набережной, 19:00-20:45». «ТРЦ «Галерея», кинотеатр, 18:00-22:10». Даты охватывали последний месяц. И внизу, отдельным файлом, был открыт календарь. Мой календарь. Распечатка, которую я принес с работы неделю назад, чтобы сверить график командировок. Он был весь испещрен пометками. Желтым маркером были выделены дни и часы моих совещаний, поездок в другие офисы, корпоративных мероприятий. Рядом с ними, аккуратным почерком Кати, стояли те же красные булавки на карте. Это была синхронизация. Точная, выверенная, бесстрастная.
Воздух выходил из легких, как из проколотого мяча. Я сел на пол, прислонившись к дивану, и уставился в экран. «Места, где он бывает». Это была подпись к одному из слоев на карте. «ОН». Заглавными буквами. Это слово жгло сетчатку. Я начал соотносить. Вторник, две недели назад. У меня было выездное совещание в филиале с 10 до 18. Красная булавка в парке «Дубки» с 11:30 до 14:00. Четверг. Я задержался на работе с отчетом. Булавка в ресторане «Панорама» на крыше бизнес-центра напротив. Она была там, вероятно, наблюдая за моим окном? Или… встречаясь с кем-то, кто знал, что меня там не будет?
Слово «измена» прозвучало в голове оглушительным грохотом. Но это было не то. Это было хуже. Это была слежка. Систематическая, почти профессиональная. Моя жена не просто встречалась с кем-то. Она документировала мою жизнь, чтобы жить своей параллельной, в тех промежутках, которые я предоставлял ей своим графиком. Каждая моя командировка, каждое позднее совещание были не досадной необходимостью, а… возможностью. Я ощутил тошнотворный холод в животе. Я не был предан. Я был обведен вокруг пальца. Я стал частью ее расписания, удобным маркером, сигнализирующим о свободе.
Звонок ключа в замке заставил меня вздрогнуть. Инстинктивно я шлепнул крышку ноутбука. Экран погас. Сердце колотилось где-то в горле. Я услышал ее шаги в прихожей, шелест куртки, упавшей на вешалку. «Ты не спишь?» – ее голос донесся из коридора, обычный, немного усталый.
Я не ответил. Не мог. Я сидел на полу в гостиной, в темноте, и ждал. Она появилась в дверном проеме, силуэт на фоне света из прихожей. «Что ты тут в темноте делаешь? Марс опять на ноуте спал?» – она сделала шаг внутрь, и ее глаза начали привыкать к полумраку. Она увидела меня, мое лицо, должно быть, искаженное немым вопросом, и ноутбук у меня на коленях. Ее улыбка замерла, потом медленно сползла с лица, как маска.
«Я… случайно включил его», – наконец выдавил я. Звук моего голоса был чужим, хриплым. – Карта открыта».
Она застыла. Ни отрицания, ни оправданий, ни истерики. Просто тишина, густая и тяжелая, как та, что была между нами последние месяцы, но теперь заряженная тысячью неозвученных слов. Она медленно подошла и села в кресло напротив, отодвинувшись на почтительное расстояние. Ее руки лежали на коленях, пальцы сплетены в тугой узел.
«Кто это?» – спросил я, и даже мне самому мой вопрос показался дурацким, мелким на фоне масштаба раскопанного обмана.
Она покачала головой, глядя куда-то мимо меня, в темное окно. «Никто. Никого нет».
«Тогда что это?» – я едва сдержался, чтобы не закричать, указав на закрытую крышку ноутбука. – Места, где ОН бывает? Мой график? Это что, Катя?»
Она глубоко вздохнула, и в этом вздохе прозвучала вся накопленная усталость. «Это места, где ты бываешь, Андрей. Только ты».
Мозг отказался переваривать эту информацию. «Что? Зачем?»
«Чтобы быть там, где тебя нет», – сказала она просто, как констатируя факт. – Когда ты в командировке, я иду в парк, в который вы ходили в прошлом году на корпоратив. Ты рассказывал, как там красиво. Когда ты на совещании в том бизнес-центре, я сижу в кафе напротив и смотрю на окна твоего этажа. Пытаюсь угадать, в каком ты сейчас. Я обедаю в столовой рядом с твоим старым офисом, гуляю по набережной, где мы… где нам было хорошо когда-то». Голос ее дрогнул, но она взяла себя в руки. – Мне нужно было знать, где ты. Точнее – где тебя нет. Чтобы найти место, где от тебя еще остался след. Где я могу побыть одна, но с тобой. С тем, каким ты был».
От ее слов мир перевернулся с ног на голову. Это была не измена. Это была одержимость. Отчаянная, болезненная попытка ухватиться за призрак наших отношений. Красные булавки были не метками встреч с другим, а точками ее одиночного паломничества по картам нашей общей, но рассыпающейся памяти. Мой график был для нее не руководством к действию для обмана, а ключом, отпирающим клетку, в которой она заточила саму себя.
«Ты… следила за мной», – прошептал я, не в силах подобрать другие слова.
«Я теряла тебя, Андрей. Каждый день. Ты был здесь, но тебя не было. Ты говорил со мной о кондиционере и счетах. Я пыталась вернуть хоть что-то. Даже если это просто тень. Даже если это место, где ты был физически, а я могла туда прийти и представить, что ты вот-вот вернешься… не с отчетом, а ко мне». Она смахнула с щеки непрошеную слезу раздраженным движением. – Это глупо. Я знаю. И жутко. Теперь ты это знаешь тоже».
Я посмотрел на нее – эту хрупкую женщину в темноте, которая превратила нашу холодную реальность в сложную систему тайных маршрутов и печальных ритуалов. Мы оба молчали. Марс, почуяв неладное, осторожно подошел и ткнулся мордой мне в руку, требуя ласки. Я машинально почесал его за ухом.
Ничего не изменилось в ту ночь. Мы не бросились в объятия, не стали выяснять отношения до хрипоты. Мы разошлись по разным комнатам, унося с собой груз этой странной, вывернутой наизнанку правды. Но молчание теперь было другого свойства. В нем не было невысказанных упреков, а было тяжелое, общее знание. Знание о том, до какого отчаяния может дойти любовь, когда ей некуда больше деться. Знание, что мы оба – и преследователь, и жертва, и тюремщик, и узник – заперты в одной клетке под названием «было». И теперь нам предстояло решить, есть ли в ней дверь в «будет», или только карта с булавками, отмечающими места, где нас больше нет.