Элеонора Павловна стояла перед дверью собственной квартиры и чувствовала, как вибрирует пол под ногами. Басы долбили так, что, казалось, даже штукатурка в подъезде решила осыпаться от греха подальше.
Сегодня ей исполнилось семьдесят. Красивая дата. «Гранд-дама», как назвал её утром работодатель, олигарх средней руки, вручая конверт с премией. Элеонора Павловна отработала смену безупречно: два капризных подростка были накормлены, выучены и уложены спать, французский язык отработан, манеры отшлифованы. Она устала. Она умотала так, что ног не чувствовала.
Всё, чего она хотела — это зайти в свою идеальную, пахнущую лавандой квартиру, снять туфли, налить чаю с бергамотом и съесть кусок торта в тишине.
Но вместо тишины за дверью был ад.
Элеонора Павловна вставила ключ в замок. Повернула. Дверь распахнулась, и в лицо ей ударила волна душного, липкого воздуха. Пахло дешевым вейпом, прокисшим пивом и чужим потом.
— О-о-о! — заорал кто-то в глубине коридора. — Народ, шухер! Хозяйка медной горы вернулась!
Элеонора Павловна переступила порог и поморщилась. На её паркете, том самом, дубовом, который она натирала мастикой ещё вчера, стояла гора грязной обуви. Ботинки, кроссовки, какие-то стоптанные кеды. Грязь, растаявший снег, песок.
В гостиной был не просто бардак. Там было лежбище. На диване, застеленном итальянским пледом, сидели трое парней и две девицы. На столе — батарея бутылок, чипсы прямо на полированной поверхности, пепел мимо блюдца.
А в центре этого хаоса царила Вика.
Внучка. Единственная. Двадцать лет, нигде не учится, нигде не работает, «ищет себя». Живет здесь из милости, потому что дочь Элеоноры, мать этой «красотки», умотала с новым мужем в Таиланд и забыла про ребенка, как про старый чемодан.
Вика была пьяна. Не просто «выпила», а в том состоянии, когда море по колено, а мозги отключились за неуплату. На ней была растянутая майка, макияж поплыл, превращая её в панду с похмельем.
— Бабуля! — Вика шагнула к ней, едва не сбив торшер. — А мы тут гуляем! У Лёхи днюха! Ты чё так рано? Валила бы в свою комнату и не отсвечивала.
Музыка грохотала. Парни на диване заржали. Один, с татуировкой на шее, нагло осмотрел Элеонору Павловну с ног до головы.
— Слышь, мать, а ты ничё такая для старухи. Присоединяйся!
Элеонора Павловна выпрямилась. Спина стала прямой, как струна. Взгляд — холодным, как лезвие скальпеля.
— Выключить музыку, — сказала она тихо, но так, что её услышали даже сквозь бит. — И чтобы через пять минут в моей квартире никого не было. А ты, Виктория, возьмешь тряпку и будешь отмывать паркет. Зубами.
Вика замерла. Её лицо перекосило. Перед друзьями её унизили! Бабка, этот «божий одуванчик», смеет ей приказывать?
— Ты чё сказала? — процедила внучка, подходя вплотную. От неё разило перегаром так, что Элеонору Павловну чуть не стошнило. — Раскомандовалась тут? Ты кто вообще? Прислуга! Ты всю жизнь чужим выродкам попы мыла и сопли вытирала! А родной внучке денег жалеешь?
Вика метнулась к комоду и схватила бумажный конверт. Вскрытый. Элеонора Павловна узнала письмо из банка. Там было уведомление о погашении кредита, который она брала на лечение зубов Вике.
— Смотрите! — заорала Вика, тряся бумажкой перед носом гостей. — Она вся в долгах! Нищая! Строит из себя аристократку, а сама копейки считает! Ты тут никто, старая! Ты мебель! Твое дело — сидеть в углу и не позорить меня перед нормальными людьми!
Внутри у Элеоноры Павловны что-то оборвалось. Словно лопнула струна. Она смотрела на эту девицу, в которую вложила столько сил, денег, нервов. Репетиторы, одежда, айфоны... Всё ушло в пустоту. Перед ней стояло чужое, злобное, завистливое существо.
— Вон, — сказала Элеонора. — Все вон.
— Ах так? — Вика взвизгнула, её глаза налились бешенством. — Это ты пойдешь вон! Надоела! Душная! Вали проветрись!
Она схватила бабушку за плечи. Элеонора Павловна не ожидала нападения. В свои семьдесят она была крепкой, но против пьяной, молодой и агрессивной девахи устоять было сложно.
Вика толкала её к двери. Грубо. Жестко.
— Иди погуляй часик! — орала она. — Посиди на лавочке, подумай над своим поведением! А мы тут отдыхаем!
Рывок. Удар в спину. Элеонора Павловна вылетела на лестничную площадку, едва удержавшись на ногах.
Дверь с грохотом захлопнулась. Щелканье замка.
— Ключи свои можешь в задницу засунуть, я на задвижку закрыла! — донеслось из-за двери, и снова врубили музыку.
Элеонора Павловна осталась одна. В подъезде. В домашнем пальто, в туфлях на тонкой подошве. Сумка осталась в прихожей. В руке был только телефон, который она машинально сжимала.
Тишина подъезда звенела в ушах.
Она не плакала. У неё пересохло в горле, но слез не было. Было только ледяное, кристально чистое понимание: всё. Точка невозврата пройдена.