Надежда Петровна стояла перед витриной небольшого магазина для художников, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Внутри, на деревянных подставках, замерли тюбики с краской, тонкие кисти из беличьего волоса и палитры, пахнущие свежим деревом и чем-то неуловимо прекрасным, из другой, несбывшейся жизни. Она уже десять минут рассматривала набор масляных красок в тяжелом деревянном ящичке. Цена кусалась - почти треть её пенсии, но дело было даже не в деньгах.
- Надюша, ну ты где там застряла? - голос мужа, Виктора, донесся со стороны парковки. - Нам еще в строительный затирку для плитки брать, а потом к сватам за картошкой. Выходи давай!
Надежда вздрогнула, поправила сумку на плече и в последний раз взглянула на заветный ящик. Она знала, что скажет Виктор. Знала, как поведет бровью её дочь Лариса. И всё же, какая-то сила, дремавшая в ней последние сорок лет, вдруг толкнула её внутрь магазина.
Домой она возвращалась с тяжелым пакетом, который старалась держать как можно незаметнее. Но от Виктора ничего не утаишь. Стоило им войти в квартиру, как он тут же заприметил незнакомую упаковку.
- Это что еще за контрабанда? - Виктор прищурился, снимая куртку. - Опять в аптеку заходила?
- Нет, Витя... Это краски. Масляные. И холсты вот, парочку взяла, - Надежда выставила пакет на кухонный стол, чувствуя себя школьницей, уличенной в прогуле.
Виктор замер с ботинком в руке. Он медленно подошел к столу, заглянул в пакет, потом перевел взгляд на жену. На его лице отразилось искреннее, почти детское недоумение.
- Краски? Надюш, я не понял. А зачем тебе это? У нас на лоджии вон, заборчик недокрашен, я тебе эмали банку куплю, если так приспичило кисточкой махать. А это... это же для профессионалов. Дорого поди?
- Дорого, Витя. Но мне захотелось. Понимаешь, просто захотелось. Я ведь в школе неплохо рисовала, помнишь, стенгазеты все на мне были?
Виктор тяжело вздохнул и сел на табурет, не снимая одного ботинка. - Ой, Надя... В школе! Нам по шестьдесят скоро, внуки в первый класс идут, а ты в художницы записалась. Смех да и только. Зачем деньги переводить? Лучше бы Настеньке на танцы добавили или в санаторий тебе на поясницу накопили. А это что? Помалюешь и бросишь, а деньги-то тю-тю. Несерьезно это, Надь. Совсем не по-взрослому.
Надежда не ответила. Она молча унесла пакет в спальню и спрятала его на верхнюю полку шкафа. Ей было горько, но не от слов мужа - к его приземленности она привыкла. Горько было от того, что она сама не знала, как объяснить это «зачем».
Вечером приехала Лариса с внуками. Когда за чаем Виктор, посмеиваясь, рассказал о «новом увлечении матери», дочь лишь устало потерла виски.
- Мам, ну правда, зачем тебе это сейчас? - Лариса разламывала печенье для маленького Миши. - У тебя же времени свободного почти нет. То закрутки, то огород, то нам помочь. Ты представь, сколько от этих красок вони будет в квартире? Скипидар, растворители... А у детей аллергия может начаться. Если тебе скучно, давай я тебе курсы по продвижению в интернете оплачу или кулинарный марафон какой-нибудь. Хоть польза будет. А рисование... это же просто баловство. Посмотри на свои руки - артрит замучает кисточку держать.
- Руки пока держат, Лариса, - тихо сказала Надежда, убирая со стола крошки. - И я не в гостиной буду, я на лоджии уголок обустрою.
- На лоджии? - Виктор снова хохотнул. - Там у меня резина зимняя и ящики под инструмент. Куда ты там со своим мольбертом?
Надежда посмотрела на своих родных - сытых, обутых, уверенных в своей правоте - и вдруг ясно поняла: они не видят её. Они видят функцию. Бабушку, которая присмотрит за детьми. Жену, которая сварит борщ. Мать, которая выслушает жалобы. Но женщину, которая когда-то замирала от восторга при виде закатного неба и мечтала запечатлеть этот свет, они не знали. И знать не хотели.
Первую неделю Надежда даже не открывала ящик. Краски лежали в шкафу как немое укоренение её «безответственности». Но по ночам ей снились цвета. Густой ультрамарин, переходящий в индиго, сочная охра, дерзкий кармин. Она видела, как кисть касается белого полотна, оставляя след, похожий на живое существо.
Однажды, когда Виктор уехал на рыбалку с ночевкой, Надежда достала холст. Она вынесла его на лоджию, кое-как расчистила место между колесами и старым пылесосом. Руки дрожали. Она выдавила на палитру немного краски. Запахло странно - терпко, остро, незнакомо. Этот запах мгновенно перенес её в детство, в ту единственную поездку на выставку в областной центр, где она, маленькая девочка, стояла перед огромным полотном и чувствовала, как внутри всё замирает от восторга.
Она начала писать. Не яблоки, не вазы, не то, что обычно рисуют в учебниках. Она писала дерево под своим окном - старый клен, который каждую осень превращался в пылающий костер. Она забыла про время, про боль в спине, про то, что нужно приготовить ужин. Она видела только свет, пробивающийся сквозь рваные края листьев.
Виктор вернулся раньше времени - дождь разогнал рыбаков. Он вошел в квартиру, почуял запах и сразу направился на лоджию. Надежда замерла, не успев спрятать холст.
- Ну, началось... - Виктор поморщился, прикрывая нос рукой. - Вонища на всю квартиру. Надя, ну ты посмотри на себя! Халат в пятнах, волосы растрепаны. И это всё ради чего?
Он подошел к холсту, прищурился. - Ну и что это? Дерево? А почему оно фиолетовое местами? Надя, деревья коричневые бывают, ну желтые осенью. А тут мазня какая-то. Вот зачем ты время тратишь? Сходила бы лучше к соседке, она говорила, у неё семена какие-то новые. Всё пользы больше.
- Мне не нужна польза, Витя, - Надежда вытерла руки тряпкой. - Мне нужна радость. Понимаешь? Просто радость.
- Радость в банке с краской? - Виктор покачал головой и ушел включать телевизор. - Дурь это всё. На старости лет в облаках витать.
Но Надежда больше не пряталась. Каждое утро, закончив домашние дела, она уходила на лоджию. Она научилась не слышать ворчание мужа и скептические замечания дочери. Она открыла для себя мир, в котором не было долгов, обязательств и вечного «надо». Там была только она и холст.
Через месяц Лариса зашла за внуками и, не обнаружив матери на кухне, заглянула на лоджию. Там стояло уже пять готовых работ. Она долго молча рассматривала их.
- Мам... - начала она, и в голосе её не было прежней иронии. - А почему у тебя на этой картине наш старый дом в деревне? Его же снесли десять лет назад.
- Я его помню, Лариса. Помню, как солнце падало на веранду в пять часов вечера. Как пахли яблоки, рассыпанные на траве. Я просто хотела это сохранить. Чтобы не забыть.
Лариса провела пальцем по краю рамы. - Знаешь... у меня в офисе на стене висят какие-то плакаты стандартные. Скучные такие. А этот твой дом... он живой. От него теплом веет. Зачем ты его нарисовала, я теперь, кажется, понимаю. Чтобы сердце не черствело.
Виктор, подслушивавший из коридора, только хмыкнул, но на этот раз промолчал. Его начало раздражать, что жена стала какой-то другой. Она меньше ворчала на него за разбросанные носки, реже жаловалась на давление. Она словно светилась изнутри каким-то тихим, ровным светом. И этот свет почему-то заставлял его чувствовать себя неловко.
Развязка наступила в декабре. У Настеньки в школе объявили благотворительную ярмарку - собирали деньги на лечение мальчика из параллельного класса. Нужно было принести поделки, выпечку или что-то сделанное своими руками. Лариса была в панике: отчеты на работе, времени нет, печь она не умеет.
- Мам, выручай! - позвонила она в четверг. - Испеки свои знаменитые рогалики с повидлом. Настенька очень просит.
- Рогалики испеку, дочка. Но я тут подумала... может, я еще пару картин своих отдам? Небольших, тех, что с зимним лесом. Вдруг кому понравятся?
- Ой, мам, ну не знаю... - Лариса замялась. - Там же серьезно всё. Будут профессиональные мастера, даже из местной галереи обещали прийти. Зачем тебе позориться? Твои картины - это же для дома, для души. А там уровень...
- А я не боюсь, - Надежда улыбнулась. - Не купят - заберешь обратно.
В день ярмарки Виктор всё же согласился поехать - Настенька выступала со стихами. В школьном холле было шумно, пахло ванилью и хвоей. На длинных столах красовались вязаные шапки, глиняные свистульки и горы выпечки. Картины Надежды поставили в самом углу, на небольших подставках.
Виктор стоял в стороне, сложив руки на груди. Ему было неловко. Он видел, как люди проходят мимо, как рассматривают яркие поделки. «Ну и зачем она их притащила? - думал он. - Только место занимают. Сейчас Лариска расстроится, Надя расстроится... Сплошные нервы».
Вдруг у стола остановилась пожилая пара. Мужчина, в элегантном пальто и с очками на шнурке, долго рассматривал зимний лес Надежды. Он то приближался к холсту, то отходил назад.
- Посмотрите, Лидочка, - сказал он своей спутнице. - Какая чистота. Какое понимание света. Это не просто техника, это чувство. Здесь есть душа.
Он обернулся к Ларисе, которая стояла за прилавком: - Девушка, а кто автор этих работ?
- Моя мама, - Лариса выпрямилась, и в её голосе вдруг прорезалась неожиданная гордость. - Она... она художник.
- Передайте вашей маме, что у неё удивительный дар видеть красоту в простом. Сколько стоят эти работы?
- Мы... мы не ставили цену, это благотворительность. Сколько посчитаете нужным.
Мужчина достал кошелек и выложил на стол сумму, от которой у Виктора, наблюдавшего за сценой, отвисла челюсть. Это были деньги, на которые можно было купить три комплекта той самой затирки и еще осталось бы на новый холодильник.
Через час обе картины были проданы. К Надежде, которая скромно стояла в сторонке, подошла та самая женщина, Лидочка.
- Спасибо вам, - сказала она, прижимая картину к груди. - У нас с мужем в деревне был такой же лес за окном. Сорок лет там прожили. Сейчас в городе, в бетонной коробке... Я смотрю на вашу картину и слышу, как снег скрипит под ногами. Зачем вы это делаете? Наверное, чтобы возвращать нам нас самих.
Надежда Петровна не нашлась, что ответить. Она только кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слезы.
Домой ехали в молчании. Но это было не то тягостное молчание, к которому они привыкли. Виктор сосредоточенно рулил, Лариса о чем-то переписывалась в телефоне, а Настенька спала, прижавшись к бабушке.
Когда вошли в квартиру, Виктор не пошел сразу включать телевизор. Он долго возился в прихожей, потом прошел в спальню. Надежда услышала, как он двигает ящики на лоджии.
- Надя, иди-ка сюда, - позвал он.
Она зашла на лоджию. Виктор расчистил целый угол. Резина была аккуратно сложена в углу и накрыта брезентом, старый пылесос перекочевал в кладовку. На освободившемся месте он поставил крепкий самодельный стол.
- Вот, - буркнул он, не глядя на жену. - Тут свет лучше падает. И полка вот, я прикрутил, чтобы тюбики твои не валялись где попало. А то Лариска права - бардак разводишь.
Надежда подошла к нему и положила голову на его плечо. Оно было жестким, пахло табаком и бензином, но она чувствовала, как под этой грубой оболочкой что-то меняется.
- Спасибо, Витя.
- Да ладно... - он неловко обнял её одной рукой. - Ты только это... завтра сходи в тот магазин. Присмотри себе мольберт нормальный. А то на коленках малевать - спина опять разболится. Я добавлю, если не хватит.
- Зачем это тебе, Витя? - лукаво спросила она, заглядывая ему в глаза. - Это же баловство. Деньги на ветер.
Виктор замялся, потер подбородок. - Ну... я тут подумал. Рогалики-то твои сегодня все съели за пять минут. Вкусно, конечно. Но они кончились - и всё. А картина вон, у людей висит. Они смотрят и радуются. Может, в этом и есть смысл? Чтобы что-то оставалось, кроме пустых тарелок.
Прошло полгода. Надежда Петровна больше не спрашивала себя «зачем». Она просто жила. Её лоджия превратилась в настоящую мастерскую. Лариса часто привозила внуков не просто «посидеть», а порисовать вместе с бабушкой. Они пачкали руки в краске, смеялись и создавали свои маленькие шедевры на обрывках картона.
Однажды вечером, когда солнце садилось, заливая кухню густым оранжевым светом, Виктор зашел к ней с чашкой чая.
- Надь, а нарисуй меня? - вдруг попросил он. - Только чур, чтобы я там не ворчливый был, а такой... как на нашей первой фотографии в парке. Помнишь?
Надежда посмотрела на своего мужа - на его морщины, на седые вихры, на добрые глаза, которые он так часто прятал за маской практичности.
- Помню, Витя. Всё помню. Садись вот здесь, свет как раз правильный.
Она взяла кисть. В воздухе поплыл знакомый запах масла и растворителя. Больше никто в этом доме не спрашивал «зачем». Потому что ответ был очевиден - затем, чтобы в каждом дне, за бытом и суетой, оставалось место для чуда. Затем, чтобы жизнь не превращалась в бесконечный список дел, а была похожа на картину, где каждый мазок - и яркий, и темный - важен для общего замысла.
Надежда Петровна прикоснулась кистью к холсту. Жатва её жизни была долгой, но теперь наступило время сбора самых прекрасных плодов - тех, что не съешь, но которые питают душу. И в её мастерской, под старым кленом, снова начиналось волшебство. Ведь пока человек способен видеть свет и хотеть его запечатлеть - он по-настоящему жив. А всё остальное - это просто затирка для плитки, которая, конечно, важна, но никогда не заменит фиолетового дерева на закате.