Холодные батареи. Январское утро. Галина Петровна складывает носовые платки в идеальную стопочку на столе.
Опять начинается.
Я стою у плиты, помешиваю кашу, и краем глаза наблюдаю, как свекровь методично разравнивает каждый платочек. Квадратик к квадратику. Уголок к уголку.
— Анечка, — голос сладкий, как варенье с горчинкой. — А не пора ли тебе искать работу?
Не поддавайся. Считай до десяти.
Мой палец нащупывает в кармане халата знакомую кнопочку диктофона. Месяц назад Лена, моя подруга-психолог, сказала: "Записывай все. Когда наберётся материал, легче будет понять масштабы проблемы."
Нажимаю "запись".
— Галина Петровна, я работаю. Фрилансер, переводчик.
— Это не работа, — она берёт следующий платок, трясёт его с недовольным видом. — Это баловство. Дома сидишь, кофе пьёшь. А Мишенька горбатится на двоих.
Раз. Два. Три.
Каша начинает пригорать. Убавляю огонь, аккуратно расставляю тарелки по размеру — большая, средняя, маленькая. В стрессе я всегда так делаю. Будто мир от этого становится понятнее.
— Мой доход в прошлом месяце составил сорок тысяч, — говорю ровно. — Михаил знает.
Галина Петровна фыркает:
— Сорок тысяч! Мишенька столько за неделю зарабатывает. И вообще... — её голос становится тише, ядовитее, — хватит морочить голову моему сыну. Детей нет, толку от тебя никакого.
Четыре года назад мы с Мишей узнали, что у меня проблемы с гормонами. Лечение дорогое, долгое, без гарантий.
— Мам, хватит, — сказал тогда Михаил. — Дети будут, когда будут.
Галина Петровна только поджала губы.
А потом началась война на истощение. Сначала "случайные" встречи с его одноклассницами, у которых уже по двое детей. Потом статьи о бесплодии, оставленные на видном месте. Потом открытые упрёки.
— Галина Петровна, — я переставляю солонку левее, перечницу правее, — мы об этом уже говорили.
— Говорили-говорили! — она поднимается, стопка платков разваливается. — А воз и ныне там! Три года замужем, а живот плоский!
Входная дверь хлопает. Михаил.
— Мам, Аня, я дома!
Голос усталый. Вчера у них с моим братом Андреем был важный разговор с инвесторами по их общему строительному бизнесу. Андрей — мой старший брат, и он в доле с Михаилом уже два года. Если мы разведёмся, брату придётся искать нового компаньона. А это значит — крах проекта, над которым они работают полгода.
Вот почему я терплю. Не из-за любви. Из-за расчёта.
— Мишенька! — Галина Петровна мгновенно меняется. Лицо светлеет, голос становится мягким. — Садись, сейчас покормлю.
Михаил проходит на кухню, чмокает меня в щёку. Пахнет морозом и кофе из автомата.
— Как дела, солнце?
Солнце. Четыре года назад от этого слова я таяла. Теперь просто киваю.
— Нормально. Каша готова.
Сажусь за стол, наливаю чай в три одинаковые кружки. Ставлю их на равном расстоянии друг от друга.
— Миша, — начинает Галина Петровна, размазывая масло по хлебу, — я тут с Анечкой разговаривала...
— Мам, — в голосе сына появляются стальные нотки, — мы вчера обо всём договорились.
Я поднимаю взгляд. Что за "вчера"? Какой разговор?
— Ничего мы не договорились! — платки на столе снова собираются в стопку. — Я не собираюсь всю жизнь нянчить чужую тётку!
— Мам!
— Что "мам"?! — она встаёт, тарелки дрожат. — Она тебе не жена, а обуза! Детей не рожает, денег не зарабатывает, по дому толком не убирает!
По дому не убирает? Я встаю, начинаю складывать грязную посуду в раковину. Тарелки к тарелкам, кружки к кружкам.
— Галина Петровна, — говорю спокойно, — вы хотите, чтобы я съехала?
— Хочу, чтобы ты перестала жить за счёт моего сына!
— Мам, замолчи! — Михаил резко встаёт. — Ты переходишь все границы!
Галина Петровна замирает. Впервые за четыре года сын повышает на неё голос. Впервые встаёт на мою сторону.
— Аня не виновата ни в чём, — продолжает Михаил. — И если тебе не нравится, как мы живём, можешь поискать другое место.
Вот это поворот.
Лицо свекрови каменеет. Она медленно поворачивается ко мне:
— Это ты его настроила.
— Никто никого не настраивал, — Михаил берёт куртку. — Мне на работу. Вечером поговорим.
Дверь хлопает. Мы остаёмся одни.
Галина Петровна стоит посреди кухни, сжимает в руках злосчастные платки. Лицо белое, губы тонкая ниточка.
— Хорошо играешь, — говорит она тихо. — Четыре года молчала, а теперь решила показать характер?
Я мою тарелки, не оборачиваясь. В кармане халата диктофон продолжает запись.
— Я ничего не делала.
— Врёшь! — она подходит ближе. — Думаешь, я не вижу? Ты его отравляешь против меня! Против собственной матери!
Считай. Раз, два, три.
— Галина Петровна, успокойтесь.
— Не смей мне указывать! — она хватает меня за плечо, разворачивает. — Это МОЯ квартира! МОЙ сын! А ты здесь никто!
Её лицо в десяти сантиметрах от моего. Глаза горят.
— Ты думаешь, что победила? — шёпот превращается в шипение. — Думаешь, Мишенька тебя защитит? Он просто жалеет тебя, бесплодную корову!
Всё. Хватит.
Я выпрямляюсь, встречаю её взгляд:
— Если я бесплодная корова, то что это говорит о вашем сыне, который на мне женился?
Пощёчина.
Звук резкий, злой. Щека горит.
— ВОН ОТСЮДА, ГРЯЗНАЯ! — Галина Петровна толкает меня к двери. — ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА!
Я пятюсь, но она не останавливается. Ещё толчок, ещё. Спина ударяется о дверной косяк.
— Галина Петровна, остановитесь!
— МОЛЧАТЬ! — она распахивает дверь, выпихивает меня в подъезд. — ЧТОБЫ ДУХОМ ТВОИМ ЗДЕСЬ НЕ ПАХЛО!
Дверь захлопывается.
Я стою на лестничной площадке в домашних тапочках и халате. Соседка тётя Клара выглядывает в глазок — слышит же, как орут.
Блокнот. Где блокнот с телефонами?
Я шарю по карманам халата. Находжу диктофон — всё ещё работает. И блокнот. И телефон.
Адвокат. Алексей Павлович. Андрей давал его номер на всякий случай.
Набираю. Длинные гудки.
— Алексей Павлович? Это Анна, сестра Андрея Курочкина. Помните, вы сказали, что если понадобится консультация по бракоразводному процессу...
— Анна! Конечно, помню. Что случилось?
В трубке голос спокойный, профессиональный. А у меня руки дрожат.
— У меня есть запись. Разговор со свекровью. Она... — голос срывается, — она меня выгнала из квартиры. В халате.
— Подождите, подождите. Какая запись?
Я нащупываю кнопку воспроизведения на диктофоне, подношу его к телефону:
"Это не работа, это баловство. Дома сидишь, кофе пьёшь..."
— Стоп! — голос адвоката становится острее. — Вы записали весь разговор?
— Да. До конца. Там она меня... она говорила...
"...бесплодную корову!"
Звук пощёчины чётко слышен в записи.
— Анна, где вы сейчас?
— В подъезде. Она меня заперла снаружи.
— Отлично. Не двигайтесь оттуда. Ни шагу! Сейчас приеду, сделаем фото, зафиксируем всё. А запись пришлите мне на почту прямо сейчас.
— Но я же в халате...
— Тем лучше! Это докажет, что вас выгнали в чём попало. Анна, вы понимаете, что у нас есть всё для развода на ваших условиях?
На моих условиях?
Полгода назад Андрей предупредил:— Если что-то пойдёт совсем плохо, звони Алексею Павловичу. Он ведёт семейные дела, специализируется на разводах. Но помни — развод убьёт наш проект с Михаилом. Пострадают все: и ты, и мы с родителями.
— Почему ты мне это говоришь?
— Потому что вижу, как ты держишься. Но у всех есть предел.
Предел.
— Анна, вы меня слышите? — голос адвоката возвращает в реальность.
— Да. Слушаю.
— Вы можете отправить запись на мою почту? Прямо с телефона?
Я киваю, потом понимаю, что он не видит:
— Да, могу.
— Делайте. А пока объясню, что у нас есть. Во-первых, запись, где чётко слышны оскорбления, физическое воздействие и изгнание из жилища. Во-вторых, ваше текущее положение — доказательство неадекватности действий свекрови. В-третьих...
Дверь квартиры открывается.
Галина Петровна выглядывает в коридор. Увидев меня с телефоном, хмурится:
— С кем разговариваешь?
Я прикрываю трубку рукой:
— С адвокатом.
Её лицо меняется. Сначала недоумение, потом понимание, потом испуг.
— Каким ещё адвокатом?
— Алексей Павлович? — говорю в телефон. — Она вернулась.
— Включите громкую связь. Пусть слышит.
Нажимаю кнопку. Голос адвоката звучит чётко:
— Галина Петровна, я полагаю? Меня зовут Алексей Павлович Кротов, я адвокат. Веду дело о разводе вашей невестки.
Свекровь бледнеет:
— Какой развод? О чём вы говорите?
— О том, что у нас есть аудиозапись вашего разговора с Анной. Включая оскорбления, физическое воздействие и принудительное выдворение её из жилого помещения. Это может квалифицироваться как...
— Это моя квартира! — голос Галины Петровны дрожит. — Я имею право...
— Нет, — спокойно отвечает адвокат. — Не имеете. Анна зарегистрирована по этому адресу, она член семьи. Ваши действия незаконны.
Свекровь хватается за дверной косяк.
— Аннечка, — голос становится умоляющим, — зайди домой. Мы всё обсудим. Я погорячилась...
Как быстро меняется тон.
— Алексей Павлович, — говорю я в телефон, — что мне делать?
— Идите домой. Переоденьтесь, соберите документы. Завтра встречаемся в моём офисе, подаём заявление на развод.
— Но... — я смотрю на Галину Петровну, — моя семья...
— Какая семья? — адвокат не понимает.
— Мой брат. У них общий бизнес с мужем. Если мы разведёмся...
— Анна, — голос становится жёстче, — вас избили и выгнали из дома. В чём тут дело семьи?
Галина Петровна судорожно качает головой:
— Никто никого не бил! Это недоразумение! Аннечка, скажи ему!
Я смотрю на неё. На трясущиеся руки, растрёпанные волосы, умоляющие глаза.
Четыре года. Четыре года я терпела ради Андрея. Ради общего бизнеса. Ради родителей, которые так радовались моему замужеству.
— Алексей Павлович, — говорю медленно, — запись уже у вас?
— Получил. Анна, поверьте, этого достаточно для развода на самых выгодных для вас условиях. Вам достанется доля в квартире, компенсация морального ущерба...
Галина Петровна хватает меня за руку:
— Анечка, не надо! Подумай о Мишеньке! О его будущем!
О его будущем.
Я освобождаю руку, поднимаю телефон:
— Алексей Павлович, во сколько завтра можно встретиться?
— В десять утра. Адрес скину вам в сообщении.
— Хорошо. До свидания.
Кладу трубку.
Мы стоим друг напротив друга в узком коридоре. Галина Петровна — в дверях квартиры, я — на лестничной площадке.
— Ты разрушишь его жизнь, — шёпчет она.
— Нет, — отвечаю спокойно. — Это сделали вы.
Захожу в квартиру. Она расступается, пропускает меня.
На кухне всё так же: немытые тарелки, остывший чай, стопка платков. Только теперь стопка неровная — платки лежат как попало.
Иду в спальню, достаю чемодан. Галина Петровна стоит в дверях, наблюдает.
— Куда поедешь?
— К родителям. На несколько дней.
— А потом?
Хороший вопрос.
Я складываю вещи аккуратно — блузки к блузкам, брюки к брюкам. В стрессе всегда так.
— Не знаю.
— Анечка, — она садится на край кровати, — я не хотела... То есть хотела, но не так. Ты же понимаешь, я за сына переживаю.
— Понимаю.
— Тогда почему? Почему адвокат?
Я замираю с кофтой в руках. Поворачиваюсь к ней:
— А вы как думали? Что я буду терпеть вечно?
— Но ведь ты любишь Мишу...
Люблю ли?
Четыре года назад — да. Безоговорочно. Сейчас... Сейчас я его скорее жалею. И себя жалею. И злюсь на то, что мы все превратились в заложников вашего характера.
— Галина Петровна, — говорю тихо, — если бы вы вчера не услышали, как Михаил встал на мою сторону, ничего этого не случилось бы.
Она вздрагивает.
— Что ты имеешь в виду?
— Вы испугались, что теряете контроль над сыном. И решили максимально больно меня задеть. При свидетелях. Чтобы я поняла своё место.
— Это не так!
— Тогда почему вы не орали на меня раньше? За четыре года — ни разу в открытую. Всё больше намёками да колкостями.
Галина Петровна молчит.
— А сегодня вдруг решили показать, кто в доме хозяин, — продолжаю я. — Толькопросчитались. Потому что я не из тех, кто будет молчать, когда меня прилюдно унижают.
Заводной ключ поворачивается в замке. Михаил.
— Аня? Мама? — его голос встревоженный. — Соседка сказала, что слышала крики.
Галина Петровна вскакивает, выбегает в коридор:
— Мишенька! Слава богу, ты приехал! Аня... она...
— Что с Аней?
Я выхожу из спальни с чемоданом. Михаил смотрит на меня, потом на мать:
— Что происходит?
— Твоя жена вызвала адвоката! — голос Галины Петровны срывается. — Хочет разводиться! Из-за пустяков!
— Каких пустяков? — Михаил подходит ко мне, трогает мою щёку. — Кто тебя ударил?
— Я погорячилась, — мать хватает его за рукав, — но она сама провоцировала! А теперь хочет тебя разорить!
Разорить.
— Миша, — говорю спокойно, — твоя мать выгнала меня из дома в халате. При соседях. После того, как назвала бесплодной коровой и ударила по лицу.
— Мама, это правда?
Галина Петровна молчит.
— МАМА!
— Да, но она... Мишенька, она настраивает тебя против меня! Четыре года я это терплю!
Михаил садится на диван, опускает голову в ладони:
— Господи... А я думал, вы просто поссорились.
— Поссорились! — подхватывает мать. — Всего лишь поссорились! А она сразу к адвокатам!
— Мама, замолчи. — Голос сына тихий, но жёсткий. — Замолчи хотя бы на минуту.
Он поднимает голову, смотрит на меня:
— Аня, покажи.
— Что показать?
— Запись. Я знаю, что у тебя есть запись.
Откуда он знает?
— Лена мне рассказала. Про диктофон. Месяц назад, когда мы с ней встречались. Сказала, что посоветовала тебе всё записывать.
Я достаю диктофон, протягиваю ему. Михаил нажимает "воспроизведение".
Десять минут молчания. Только голоса с записи.
"...бесплодную корову!"
Звук пощёчины.
"ВОН ОТСЮДА, ГРЯЗНАЯ!"
Михаил выключает диктофон, встаёт. Подходит к матери:
— Ты ударила мою жену.
— Мишенька, она...
— Ты. Ударила. Мою. Жену.
Галина Петровна пятится к стене:
— Я защищала тебя! Она хочет тебя бросить!
— Мама, — Михаил говорит очень тихо, — собирай вещи.
— Что?
— Собирай вещи и уезжай к сестре. На неделю. На месяц. На сколько потребуется, чтобы я решил, что делать дальше.
— Ты меня выгоняешь? Родную мать?
— Я даю тебе возможность не присутствовать при разговоре с адвокатом завтра. Хочешь остаться — твоё право. Но тогда будешь объяснять ему свои действия лично.
Вот это я не ожидала.
Галина Петровна смотрит то на сына, то на меня. В глазах читается паника.
— Мишенька, я всю жизнь тебя растила! Одна! Твой отец бросил нас, когда тебе было три года!
— И это оправдывает то, что ты издеваешься над моей семьёй?
— Какая семья? — она тычет пальцем в мою сторону. — Она тебе не рожает! Четыре года замужем, а толку?!
Тишина.
Михаил медленно поворачивается к матери:
— Всё. Хватит. Собирай вещи. Сейчас же.
— Не поеду!
— Тогда поеду я. С Аней. И завтра мы подадим на развод. И на раздел имущества. И на компенсацию морального ущерба. А тебе достанется эта квартира и воспоминания о том, как ты разрушила жизнь единственного сына.
О боже. Он серьёзно.
Галина Петровна опускается на стул. Лицо серое, руки дрожат.
— Ты этого не сделаешь.
— Сделаю. Потому что четыре года смотрел, как ты медленно отравляешь жизнь женщине, которую я люблю. И молчал, потому что ты моя мать. Но после сегодняшнего...
Он качает головой, подходит ко мне:
— Аня, если ты хочешь развода — я не буду препятствовать. Буду помогать. Потому что заслужил это своим бездействием.
Вот оно. Момент истины.
Четыре года я мечтала услышать эти слова. Что он встанет на мою сторону. Что защитит меня. Что признает свою вину в происходящем.
И теперь, когда он это сказал...
— Миша, — говорю медленно, — а брат? Андрей? Ваш проект?
— Андрей найдёт другого компаньона. Или я выйду из проекта, передам ему свою долю. Это решаемо.
— А твоя мама?
— Моя мама взрослый человек. Пусть учится жить с последствиями своих поступков.
Галина Петровна всхлипывает:
— Мишенька, не надо... Я исправлюсь. Я буду хорошей. Аннечка, прости меня, пожалуйста...
Я смотрю на неё. На заплаканное лицо, на руки, которые всё ещё пытаются разложить что-то по порядку — теперь это крошки хлеба на столе.
Исправится.
Сколько раз за четыре года я слышала это слово? После каждого скандала, после каждой колкости, после каждого унижения.
"Исправлюсь."
А потом всё начиналось заново.
— Галина Петровна, — говорю тихо, — вы не исправитесь. Потому что не считаете себя виноватой. Вы просто испугались последствий.
— Неправда!
— Правда. Если бы Михаил сейчас встал на вашу сторону, вы бы продолжили. Потому что были бы уверены в безнаказанности.
Она открывает рот, чтобы возразить, но я продолжаю:
— А теперь вы хотите "исправиться", потому что поняли: игра окончена. Сын больше не будет смотреть сквозь пальцы на ваше поведение.
Михаил берёт мою руку:
— Аня, что ты решила?
Хороший вопрос.
Я смотрю на него.На мужа, который четыре года не решался выбрать между матерью и женой. На свекровь, которая рядится в одежды раскаяния, лишь бы избежать наказания. На диктофон в моих руках — улику, которая может изменить мою жизнь.
И что дальше?
— Миша, — говорю наконец, — я встречаюсь с адвокатом завтра в десять. Хочешь — поедешь со мной.
— Конечно поеду.
— Но не для того, чтобы отговаривать. А чтобы обсуждать условия.
Он кивает:
— Понял.
Галина Петровна вскакивает:
— Мишенька, одумайся! Из-за одной ссоры...
— Мам, — он поворачивается к ней, — это была не ссора. Это было унижение человека, которого я люблю. При свидетелях. С применением физической силы. И если бы не запись, ты бы всё отрицала.
— Я бы... — она замирает, понимая, что попалась.
— Вот именно. Ты бы отрицала. Как отрицала все предыдущие четыре года.
Я беру чемодан, иду к выходу.
— Аня, куда? — Михаил догоняет меня.
— К родителям. На несколько дней. Мне нужно подумать.
— О чём?
— О том, чего я хочу на самом деле.
Через неделю я сижу в офисе Алексея Павловича. Михаил рядом. Документы лежат на столе аккуратной стопкой.
— Итак, — адвокат откладывает ручку, — мы составили соглашение о разводе. По обоюдному согласию, с разделом имущества. Анна получает долю в квартире, компенсацию, половину сбережений. Михаил сохраняет бизнес.
— А что с записью? — спрашиваю.
— Можем приложить к материалам дела как доказательство психологического давления. А можем оставить про запас.
Я смотрю на Михаила:
— Твоё мнение?
— Твоё решение, — отвечает он. — Я подпишу любой вариант.
Любой вариант.
Четыре года назад мне казалось, что это и есть любовь — готовность принять любое решение партнёра. Сейчас понимаю: это равнодушие. Если человек тебе действительно дорог, ты борешься за отношения. А не соглашаешься на всё подряд.
— Алексей Павлович, — говорю, — давайте без записи. Обычный развод по обоюдному согласию.
— Вы уверены? Это серьёзно облегчило бы...
— Уверена.
Выходим от адвоката. Михаил молчит до самой машины.
— Почему? — спрашивает наконец.
— Потому что не хочу, чтобы твоя мать стала местной знаменитостью. "Свекровь, которая выгоняла невестку в халате". Она и так достаточно наказана.
— Наказана?
— Потеряла сына. Это для неё страшнее любого суда.
Мы садимся в машину. Михаил заводит двигатель, но не едет.
— Аня, — говорит тихо, — а если я скажу, что готов начать всё заново? Снять отдельную квартиру, жить только вдвоём...
Заново.
— Миша, ты хороший человек. Но мы разные. Ты умеешь терпеть — я нет. Ты готов жертвовать ради семьи — я больше не готова. Ты можешь простить что угодно — а я нет.
— Значит, решение окончательное?
— Окончательное.
Три месяца спустя я переезжаю в новую квартиру. Однокомнатную, но свою. Андрей нашёл нового компаньона — оказалось, не так уж сложно. Михаил перевёл ему свою долю в проекте, как и обещал.
Галина Петровна живёт у сестры в Подмосковье. Михаил навещает её по выходным, но домой не зовёт. Говорит — пусть подумает о своём поведении.
Я работаю, хожу к психологу, учусь жить одна. Это оказалось проще, чем я думала. Никто не анализирует каждое моё слово. Никто не подсчитывает, сколько я ем и сколько трачу. Никто не намекает, что я недостаточно хорошая жена.
Покой.
Вчера встретила Михаила в магазине. Поздоровались, немного поговорили. Он похудел, осунулся. Спросил, как дела.
— Хорошо, — ответила честно.
— А у меня не очень, — признался он. — Одиноко.
— Миша, ты найдёшь кого-то.
— Не хочу искать. Хочу вернуть то, что потерял.
То, что потерял.
Я посмотрела на него — на усталые глаза, на руки, которые нервно теребят пакет с продуктами.
— Ты потерял не меня, — сказала тихо. — Ты потерял иллюзию, что можно всех устраивать одновременно. И жену, и маму. Это невозможно, Миша. Рано или поздно приходится выбирать.
— Я выбрал. В тот день, когда услышал запись.
— Слишком поздно.
Он кивнул, не споря.
— Знаешь, о чём я думаю? — добавила я. — О том, что если бы не та запись, мы бы и сейчас жили втроём. Ты бы убеждал себя, что мама "просто характерная", а я бы терпела ради твоего спокойствия. И все были бы несчастны.
— А теперь?
— А теперь у каждого есть шанс стать счастливым. Отдельно.
Сегодня утром зашла к родителям. Мама поставила чай, достала пирог.
— Как дела, доченька?
— Нормально. Работы много, денег хватает.
— А личная жизнь?
Вечный материнский вопрос.
— Пока никак. Привыкаю быть одна.
— Может, помириться с Мишей попробуешь? Он хороший парень...
— Мам, — перебиваю мягко, — хватит. Всё кончено.
Она вздыхает, но не настаивает. Родители поняли: я приняла осознанное решение. И хотя им жаль разрушенного брака, они видят — мне лучше.
Иду домой через парк. Листопад, октябрь, золотая осень. На лавочке сидит молодая мама с коляской. Малыш плачет, она укачивает его, напевает колыбельную.
Дети.
Четыре года назад эта сцена разорвала бы мне сердце. Сейчас просто думаю: красиво. И иду дальше.
Дома включаю компьютер, проверяю почту. Новый заказ на перевод — технический текст, хорошо оплачивается. Принимаю.
На столе лежит диктофон. Тот самый. Я уже не ношу его с собой — нет необходимости. Никто больше не пытается меня унизить или сломать.
Беру его в руки, нажимаю "воспроизведение". Знакомые голоса:
"...бесплодную корову!"
"ВОН ОТСЮДА, ГРЯЗНАЯ!"
Выключаю.
Странно, но злости больше нет. Есть благодарность. Потому что именно эта запись дала мне силы изменить жизнь. Показала, что я не обязана терпеть унижения ради чужого спокойствия.
За окном темнеет. Включаю лампу, завариваю чай, открываю ноутбук. Работа ждёт.
А в кармане старого халата, который висит в шкафу, лежит маленький диктофон. Свидетель того дня, когда я наконец сказала себе: "Хватит."
И не пожалела ни разу.
