Посёлок Рябиновка умирал медленно, как умирают все забытые богом места в российской глубинке — без драмы, без протеста, просто угасая с каждым годом. Когда-то здесь работал леспромхоз, стояла школа-десятилетка, и по субботам в клубе крутили кино. Теперь от леспромхоза остались гнилые бараки, школу закрыли пять лет назад, а клуб превратился в склад для немногочисленных фермеров, которые ещё держались за эту землю.
Михаил Громов был из тех, кто держался. Ему сорок три года, руки в вечных мозолях, спина ноет от работы, но он упрямо поднимался каждое утро в пять, чтобы задать корм скотине, проверить трактор, выехать в поле. Хозяйство небольшое — двадцать гектаров, коровник на сорок голов, старенький комбайн, который каждую осень грозился развалиться, но как-то дотягивал до конца уборочной.
Марина, его жена, была младше на семь лет. Они познакомились, когда ей было двадцать — приехала после педучилища по распределению, ещё верила, что деревенская школа — это романтика, Некрасов, берёзы за окном и благодарные детские глаза. Михаил тогда казался ей надёжным, как сама эта земля — крепкий, немногословный, с руками, которые умели делать всё. Она влюбилась не столько в него, сколько в ощущение основательности, которое он излучал.
Они поженились через год. Свадьба была шумной, деревенской — с гармонью, с криками «горько», с дракой у сельмага ближе к ночи. Марина была счастлива, как бывают счастливы молодые женщины, которые ещё не понимают, что жизнь — это не праздник, а долгий марафон по пересечённой местности.
Дочь Настя родилась через два года. Потом школу закрыли, и Марина осталась без работы. Ездила в райцентр — сорок километров по разбитой дороге — там устроилась продавцом в хозяйственный магазин. Каждый день — автобус в шесть утра, возвращение в восемь вечера. Настю воспитывала бабушка, мать Михаила, пока была жива. Когда она умерла три года назад, девочке было двенадцать, и она уже привыкла быть одна.
Теперь Насте пятнадцать, она учится в райцентре, живёт в интернате при школе, домой приезжает только на выходные. Марина работает там же, снимает угол у одинокой старухи, чтобы не мотаться каждый день. Домой — только в субботу вечером, уезжает в понедельник утром.
Михаил привык к одиночеству. Привык ужинать один, смотреть телевизор один, ложиться в холодную постель один. Он не жаловался — не умел. Мужчины в их роду не жаловались никогда. Отец его, вернувшийся с чеченской без ноги, ни разу не произнёс ни слова о том, как это — жить калекой. Просто жил, работал, пил по праздникам, умер от инфаркта в пятьдесят восемь.
Михаил думал, что и ему так отмерено — работать, молчать, терпеть. Он не знал, что в эту осень всё изменится.
Что в эту осень его жизнь треснет пополам, как сухая ветка под ногой, и он узнает, что такое настоящая боль — не в спине, не в натруженных руках, а там, глубоко внутри, где, оказывается, всё это время пряталось его сердце.
Глава вторая: Чужой запах
Октябрь выдался холодным. Ночами подмораживало, и Михаил торопился закончить дела до снега — перекрыть крышу сарая, утеплить коровник, свезти остатки сена. Работал по четырнадцать часов, падал на кровать без сил, засыпал мгновенно.
В ту субботу Марина вернулась позже обычного. Михаил уже поужинал, сидел на кухне, листал старый журнал «Приусадебное хозяйство», который нашёл на чердаке. За окном темнело, ветер гнал по двору мёртвые листья.
Она вошла тихо, как входят люди, которым есть что скрывать. Михаил поднял голову, кивнул:
— Задержалась?
— Автобус сломался. Ждали на трассе.
Она прошла мимо, снимая пальто. От неё пахло чем-то незнакомым — не её духами, не магазинной пылью, а чем-то сладковатым, мужским. Михаил потянул носом воздух, но ничего не сказал. Решил, что показалось.
Марина готовила ужин, хотя он уже поел. Двигалась по кухне рассеянно, несколько раз роняла вещи. Лицо её было каким-то другим — Михаил не мог понять, каким именно, но что-то изменилось. Может быть, она чуть больше накрасилась. Может быть, волосы уложены иначе. Он смотрел на неё и пытался вспомнить, когда в последний раз действительно видел свою жену — не как привычную часть обстановки, а как женщину.
Ночью она легла далеко от него, на самый край кровати. Раньше так не было. Раньше — давно, правда, очень давно — она прижималась к нему, клала голову на плечо. Потом перестала, но всё равно лежала рядом, и он чувствовал тепло её тела. А теперь между ними была пропасть — каких-то полметра матраса, которые казались километрами.
Михаил лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Трещина в штукатурке, которую он всё собирался заделать. Пятно сырости в углу. Паутина под лампочкой.
Когда в их жизни что-то сломалось? Он пытался вспомнить и не мог. Не было какого-то конкретного момента, какой-то ссоры, после которой всё изменилось. Просто годы шли, и они отдалялись друг от друга — медленно, незаметно, как расходятся берега реки.
Он работал. Она работала. Они уставали. Им было не до разговоров, не до нежности, не до того, чтобы просто посмотреть друг другу в глаза. Жизнь превратилась в рутину — завтрак, работа, ужин, сон. По выходным — хозяйственные дела, иногда телевизор вечером. Они не ссорились, не было причин. Но и не любили — тоже не было сил.
Марина заснула быстро, отвернувшись к стене. Михаил лежал ещё долго, слушая её дыхание. Потом встал, вышел на крыльцо, закурил. Небо было чистым, звёзды горели яркие, как в детстве. От соседнего двора тянуло дымом — Петрович топил баню.
Завтра воскресенье. Марина уедет в понедельник. Настя приехала ненадолго, заперлась в своей комнате с телефоном. Дом полон людей, а он чувствовал себя одиноким.
Тот запах не давал покоя. Сладковатый, чужой. Одеколон. Мужской одеколон.
Михаил докурил сигарету, растёр окурок ногой. Ерунда. Показалось. Мало ли кто рядом стоял в автобусе.
Он почти убедил себя в этом. Почти.
Глава третья: Слухи
Деревня — место, где секретов не бывает. Все знают всё про всех: кто сколько пьёт, кто с кем спит, у кого корова не доится, у кого сын в тюрьме. Информация передаётся мгновенно — через заборы, через магазин, через случайные встречи на дороге.
Первой рассказала баба Зина, соседка. Пришла за солью — своя, видите ли, кончилась — и как бы между делом обронила:
— Маринку твою в райцентре видали. С мужиком каким-то. В кафешке сидели.
Михаил молча протянул ей пачку соли. Баба Зина ждала реакции, но не дождалась.
— Может, по работе, — добавила она, разочарованная его молчанием. — Мало ли. Директор какой. Или поставщик.
— Может.
Она ушла, унося соль и неудовлетворённое любопытство. Михаил закрыл за ней дверь и простоял несколько минут, глядя в одну точку.
Потом был Петрович. Зашёл якобы за инструментом, ключ ему понадобился какой-то особенный. Пока искали в сарае, он мялся, покашливал, наконец выдавил:
— Ты, Миш, это… Не серчай, если что. Но тут такое дело. Племянник мой в райцентре работает, в автосервисе. Говорит, Маринка твоя к ним заезжала. На машине. Не на автобусе, на машине. Чёрный такой джип, номера московские.
Михаил нашёл ключ, протянул соседу.
— Спасибо, что сказал.
Петрович потоптался ещё, хотел что-то добавить, но не решился. Ушёл, оглядываясь.
А потом позвонила сестра Михаила, Людмила, из Воронежа. Звонила редко, раз в полгода, а тут вдруг:
— Мишка, ты как там? Всё нормально?
— Нормально.
— А Маринка как?
— Нормально.
Пауза. Людмила дышала в трубку, собиралась с духом.
— Мне тут Зинка звонила. Соседка ваша. Ну, ты знаешь.
— Знаю.
— Она такое рассказывает… Ты сам-то веришь?
— Не знаю, Люд. Не знаю.
После разговора с сестрой Михаил вышел во двор. Было уже темно, морозно, изо рта шёл пар. Он стоял посреди двора, смотрел на свой дом — бревенчатый, покосившийся, с новой крышей, которую крыл своими руками три года назад. На сарай, на коровник, на старый «Беларусь» под навесом.
Вся его жизнь была здесь. Пятнадцать лет он строил это хозяйство, вставал до рассвета, надрывался, экономил каждую копейку. Для чего? Для семьи. Для Марины и Насти. Чтобы у них был дом, чтобы было будущее.
А Марина в это время…
Он не мог закончить эту мысль. Не хотел. Пока он не знает точно — можно надеяться. Можно убеждать себя, что это сплетни, что бабам в деревне делать нечего, вот и выдумывают. Что кафе — это по работе, что джип — случайность, что чужой запах ему приснился.
Но где-то глубоко внутри он уже знал. Знал и боялся этого знания, как боятся страшного диагноза. Пока не произнесено вслух — как будто и нет его.
Михаил вернулся в дом. Достал из шкафа бутылку водки, которую держал для гостей. Налил полстакана. Выпил залпом, не закусывая.
Не помогло. Ничего не помогло.
Глава четвёртая: Письмо
Он нашёл письмо случайно. Марина забыла сумочку — старую, которую давно не носила — и там, в боковом кармане, лежал конверт. Без марки, без адреса. Просто бумага, исписанная незнакомым мужским почерком.
«Родная моя, любимая моя Марина…»
Руки Михаила дрогнули. Он сел на край кровати, расправил листок.
«Родная моя, любимая моя Марина. Каждый день без тебя — как наказание. Я считаю часы до нашей встречи. Когда ты рядом — всё обретает смысл. Твои глаза, твои руки, твой голос. Ты — моё солнце в этой серой жизни.
Я знаю, тебе тяжело. Знаю, что ты разрываешься. Но поверь мне — мы созданы друг для друга. То, что между нами — это не грех, это судьба. Мы встретились не случайно.
Скоро всё изменится, я обещаю. Я решу вопрос с работой, и мы сможем быть вместе. По-настоящему вместе, каждый день, каждую ночь. Ты будешь просыпаться в моих объятиях, и тебе не надо будет никуда спешить, не надо будет врать и прятаться.
Жди меня, любовь моя. Скоро.
Твой навсегда, С.»
Михаил прочитал письмо три раза. Потом аккуратно сложил, положил обратно в конверт, конверт — в карман сумочки. Поставил сумочку на место, в глубину шкафа.
Вышел на крыльцо. Закурил. Руки тряслись.
«С.» — кто такой этот «С.»? Сергей? Степан? Семён? В райцентре много мужчин на букву «С.». А может, он и не из райцентра. Может, из города. Машина с московскими номерами. Может, командировочный какой, приехал по делам и увидел красивую продавщицу в хозяйственном…
Нет. Не командировочный. Письмо слишком личное, слишком много в нём… всего. Это не курортный роман, не случайная связь. Это — чувства. Настоящие, глубокие.
Этот «С.» любит его жену. И она, судя по всему, любит его.
Михаил раздавил окурок. Вспомнил последние месяцы — как Марина изменилась. Похудела. Стала следить за собой больше — новое платье, косметика какая-то. Он думал, это для работы, всё-таки с людьми общается. А это было для него. Для «С.».
Когда это началось? Год назад? Два? Как долго она врала ему, глядя в глаза? Как долго уезжала «на работу», а сама ехала к нему?
Михаил вспомнил, как месяц назад она задержалась на три дня — говорила, инвентаризация. Он не усомнился, даже не спросил лишнего. Верил. Как дурак, верил.
А она в это время лежала в чужой постели. С чужим мужчиной. Произносила те же слова, что когда-то говорила ему — давно, очень давно, в другой жизни.
Злость накатила волной — горячая, удушающая. Хотелось разбить что-нибудь, сломать, заорать на весь двор. Но он стоял неподвижно, сжимая кулаки, и молчал.
Потому что мужчины в их роду не кричат. Не жалуются. Не плачут.
Они просто несут свою боль молча, как несут тяжёлый мешок на горбу — до тех пор, пока не упадут.
Глава пятая: Разговор
Суббота. Марина приехала вечером, как обычно. Михаил ждал её на кухне, трезвый, собранный. Всю неделю готовился к этому разговору, прокручивал в голове слова, но сейчас всё вылетело из головы.
Она вошла, улыбнулась устало:
— Привет. Холодно как. Чаю хочешь?
— Сядь.
Что-то в его голосе её насторожило. Она медленно опустилась на стул напротив, не снимая пальто.
— Что случилось?
Михаил смотрел на неё — на эту женщину, с которой прожил пятнадцать лет. Морщинки у глаз, которых раньше не было. Седая прядь на виске, которую она закрашивает. Руки, которые он когда-то целовал. Губы, которые теперь целует другой.
— Я знаю, — сказал он просто.
— О чём?
— Обо всём. О нём.
Лицо Марины окаменело. Секунду, две, три — она молчала, и в её глазах он видел, как мелькают мысли: отрицать? признаться? соврать?
— Миша, я…
— Не надо врать. Я нашёл письмо.
Она закрыла лицо руками. Плечи её затряслись — плакала? Или притворялась?
— Как давно? — спросил Михаил.
Она не ответила.
— Марина. Как давно?
— Восемь месяцев, — глухо произнесла она сквозь ладони.
Восемь месяцев. Двести сорок дней. Тысячи часов лжи.
— Кто он?
— Какая разница?
— Для меня — большая.
Она подняла голову. Глаза красные, тушь потекла.
— Сергей. Он… он приезжал в магазин, закупал материалы для стройки. Мы разговорились. Потом ещё раз. А потом…
— Потом ты легла с ним в постель.
Она вздрогнула от его слов, от холодности его тона.
— Это не так, Миша. Не так просто. Мы не сразу… Я долго сопротивлялась. Но он… он другой. С ним я чувствую себя живой. Понимаешь? Живой!
— А со мной — мёртвой?
Марина опустила глаза.
— Со мной — как будто и нет тебя. Ты работаешь. Ты молчишь. Ты ложишься спать. Мы не разговариваем, Миша. Годами. Мы живём как соседи, как… как посторонние люди. Я забыла, когда ты последний раз обнимал меня. Когда говорил что-то ласковое. Когда смотрел на меня как на женщину, а не как на кухарку.
— Я работал, — сказал он тихо. — Для семьи. Для тебя.
— А мне не нужна была работа! Мне нужен был ты!
Она почти кричала. Слёзы текли по щекам, голос срывался.
— Я столько лет ждала, Миша. Думала — вот закончится стройка, станет легче, он отдохнёт, и мы снова будем вместе. А ты заканчивал одно и начинал другое. И мне доставались только объедки — уставший, молчаливый, чужой человек. Я высыхала здесь, в этой дыре. Без подруг, без радости, без любви.
Михаил молчал. В её словах была правда — страшная, неудобная, но правда.
— И поэтому ты нашла другого, — наконец сказал он.
— Я не искала. Он сам нашёл меня. И увидел. Понимаешь? Просто увидел — такой, какая я есть. И полюбил.
— А я, значит, не видел?
Она покачала головой:
— Ты перестал. Давно.
Глава шестая: Бессонница
Ночь тянулась бесконечно. Михаил лежал на диване в гостиной — в спальню идти не мог. Слышал, как за стеной ворочается Марина. Тоже не спит.
Он думал о её словах. Прокручивал снова и снова, искал в них ложь, оправдание измене. И не находил.
Она была права. Он знал это, и от этого было ещё больнее.
Когда он последний раз дарил ей цветы? Лет десять назад, на годовщину. Когда говорил «люблю»? Не помнит. Когда просто сидел рядом, держа за руку, без дела, без цели — просто чтобы быть вместе?
Никогда. Он всегда был занят. Всегда было что-то срочное, важное. Крыша протекает. Трактор сломался. Сено надо косить. Корова заболела. Бесконечный список дел, которые заслоняли главное.
Он думал, что любовь — это работа. Обеспечить семью, построить дом, поставить на ноги дочь. А любовь — это не работа. Любовь — это внимание. Нежность. Слова. Взгляды. Прикосновения.
Всё то, чего он ей не давал.
Но разве это оправдывает измену? Разве нельзя было прийти, сказать: «Миша, мне плохо, я несчастлива, давай что-то менять»? Почему вместо разговора — ложь? Почему вместо попытки — предательство?
Он встал, подошёл к окну. За окном — чернота, только звёзды вверху и далёкий огонёк в доме Петровича. Наверное, тоже не спит. Пьёт, небось.
Михаил подумал о своём отце. Тот тоже молчал всю жизнь. Тоже работал как проклятый. Тоже не умел говорить о чувствах. И мать терпела — пятьдесят лет терпела. Не изменяла. Не уходила. Просто жила рядом, делала своё дело, растила детей.
Другое поколение? Другие ценности? Или просто мать была сильнее? Верней?
А может, думал Михаил, это он виноват. Может, он женился не на той женщине. Городская девочка, мечтательница, ждала от жизни романтики — а получила навоз, грязь, бесконечную работу и мужа, который забыл, как улыбаться.
Или виноваты оба? Она — что не сказала вовремя. Он — что не спросил.
Часы на стене показывали четыре утра. Скоро вставать, идти к скотине. Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Коровы не знают, что у хозяина сердце разрывается. Им нужен корм, им нужна дойка. И поля не знают. И сено.
Михаил вдруг понял, что плачет. Слёзы катились по щекам — первые за много лет. Он не плакал на похоронах матери. Не плакал, когда сломал ногу и полгода лежал без работы. А сейчас — сейчас не мог остановиться.
Плакал молча, чтобы Марина не услышала. Потому что мужчины в их роду не плачут. Никогда.
Глава седьмая: Настя
Настя приехала на выходные и сразу почувствовала — что-то не так. Родители не смотрели друг на друга. За столом — молчание, только стук ложек о тарелки.
— Вы поссорились? — спросила она вечером, когда мать вышла.
Михаил поднял на неё глаза. Дочь — уже почти взрослая, пятнадцать лет. Его глаза, его упрямый подбородок, но всё остальное — материнское. Красивая будет. Уже красивая.
— С чего ты взяла?
— Пап. Я же не слепая.
Он помолчал. Что сказать? Как объяснить пятнадцатилетней девочке, что её мать… Нет. Нельзя так. Нельзя ломать ей веру в мать, в семью, в любовь.
— Просто устали, — сказал он. — Осень тяжёлая.
— Врёшь.
Настя смотрела на него прямо, без страха. Она выросла самостоятельной — пришлось. Интернат, ранняя ответственность.
— Мама изменилась, — продолжала она. — Я вижу. Она какая-то… другая стала. Счастливая, что ли. Но не здесь, не с нами. Как будто настоящая она — где-то там, а сюда приезжает копия.
У Михаила перехватило горло. Дочь видит. Понимает.
— Настя, послушай…
— Я знаю, пап. Я не дура.
Она подсела к нему, взяла за руку — жёсткую, мозолистую.
— У неё кто-то есть, да?
Молчание было ответом.
Настя кивнула, будто подтвердили то, что она давно подозревала.
— Она уедет от нас?
— Не знаю, дочка. Честно — не знаю.
— А ты? Ты её простишь?
Михаил посмотрел на дочь — на эту взрослую не по годам девочку, которая заслуживала нормального детства, а получила вот это. Разваливающуюся семью, молчаливого отца, изменщицу-мать.
— Я люблю её, — сказал он, и сам удивился этим словам. — До сих пор. Несмотря ни на что.
— Тогда борись.
— Как?
— Не знаю как! — Настя почти кричала, в глазах блестели слёзы. — Ты же мужик! Ты должен знать! Поговори с ней, увези куда-нибудь, сделай что-нибудь! Не сиди просто так!
Она вскочила, выбежала из комнаты. Хлопнула дверь её комнаты.
Михаил остался один. Борись, сказала дочь. Легко сказать. Как бороться за женщину, которая любит другого? Как вернуть то, что ушло много лет назад?
Он думал об этом всю ночь. А утром принял решение.
Он не будет просто ждать. Не будет молча терпеть, как терпел отец. Он попытается. Один раз, по-настоящему.
Если не получится — значит, не судьба. Но попробовать он должен.
Ради себя. Ради Насти. Ради тех пятнадцати лет, которые они прожили вместе.
Глава восьмая: Попытка
Понедельник. Марина собирала сумку, готовилась ехать в райцентр. Михаил стоял в дверях спальни.
— Не уезжай сегодня.
Она замерла, не оборачиваясь.
— Михаил, я должна на работу…
— Возьми отгул. Один день. Нам надо поговорить.
Марина медленно повернулась. В глазах — усталость, раздражение.
— О чём ещё говорить? Всё сказано.
— Нет. Не всё.
Она сняла пальто с вешалки, накинула на плечи.
— Я позвоню вечером.
— Марина.
Он шагнул к ней, впервые за годы — шагнул первым. Взял за руки. Она вздрогнула от прикосновения.
— Я знаю, что виноват. Ты права — я забыл о тебе. Работа, хозяйство, вечная усталость… Я не замечал, как ты несчастлива. Не спрашивал. Не интересовался.
Она смотрела на него широко открытыми глазами — такого Михаила она не помнила.
— Но я люблю тебя. До сих пор. Я понял это только сейчас, когда чуть не потерял.
— Миша, я…
— Дай мне шанс. Один шанс. Мы можем попробовать начать сначала. Продать всё к чёрту, уехать отсюда. Куда хочешь — в город, в другую страну, куда угодно. Только вместе.
Марина отняла руки, отступила на шаг.
— Ты не понимаешь.
— Чего я не понимаю?
— Дело не в месте. Не в хозяйстве. Дело в нас. В том, что между нами давно ничего нет.
— Есть пятнадцать лет. Есть Настя. Есть целая жизнь, которую мы прожили вместе.
Она покачала головой.
— Прожили — мимо друг друга. Как соседи по коммуналке. Делили кухню, делили кровать, но по-настоящему вместе не были никогда.
— А с ним — по-настоящему?
Марина отвела взгляд.
— С ним… с ним я чувствую. Понимаешь? Просто чувствую. Радость, волнение, желание жить. С тобой я давно ничего не чувствую.
Михаил молчал. Каждое её слово было ударом.
— Он обещает тебе что-то? — спросил он наконец.
— Обещает быть рядом. Забрать меня отсюда.
— И ты веришь?
— Верю.
— Ты знаешь его восемь месяцев. Меня — семнадцать лет. Кому разумнее верить?
Марина надела пальто, подхватила сумку.
— Разум тут ни при чём, Миша. Это любовь. Она не разумна.
Она открыла дверь, обернулась на пороге:
— Прости меня. Я не хотела так. Но я не могу больше жить мёртвой. Не могу.
Дверь закрылась. Михаил стоял в пустой прихожей, слушая, как затихают её шаги. Потом — звук машины. Соседский автобус, который подбрасывает желающих до трассы.
Он попытался. Она отказала.
Что теперь?
Глава девятая: Ноябрь
Ноябрь накрыл Рябиновку ранним снегом. Белое поле от горизонта до горизонта, занесённые дороги, молчаливые берёзы.
Марина приезжала всё реже. Сначала — раз в неделю, потом — раз в две. Говорила, много работы. Михаил знал — врёт.
Он работал на автомате. Вставал, кормил скотину, чинил технику. Вечерами сидел на кухне, смотрел в стену. Телевизор включал редко — не хотел слушать чужие голоса.
Петрович заходил иногда, приносил самогон. Сидели молча, пили. Петрович не лез с расспросами — деревенский этикет. Видит, что мужику плохо — но не трогает, пока сам не заговорит.
Михаил не заговаривал.
Настя звонила каждый день. Голос её — единственное светлое пятно в этой серой жизни.
— Пап, ты ел сегодня?
— Ел.
— Что?
— Макароны.
— Папа! Тебе нельзя одни макароны. Мясо надо, овощи.
— Ладно, дочка. Не волнуйся.
Она волновалась. Он слышал это в её голосе. Пятнадцатилетняя девочка, которая переживает за отца больше, чем мать.
В конце ноября Марина приехала среди недели. Это было странно — никогда раньше так не делала. Вошла в дом, села напротив, положила на стол какие-то бумаги.
— Нам надо поговорить.
Михаил посмотрел на бумаги. Бланки. Официальные, с печатями.
— Это заявление на развод, — сказала Марина тихо. — Я хочу, чтобы ты подписал.
Он взял верхний лист, пробежал глазами. Буквы прыгали перед глазами.
— Сергей делает мне предложение, — продолжала она. — Он получил работу в Краснодаре. Строительная компания, хорошая должность. Мы уедем после Нового года.
— А Настя?
— Настя… — Марина запнулась. — Я надеялась, она поедет со мной.
— Ты её спрашивала?
— Ещё нет.
Михаил положил бумаги на стол. Руки не дрожали — он сам удивился.
— Я не буду подписывать.
— Миша…
— Я не буду подписывать, пока ты не поговоришь с дочерью. Пусть она решает — с кем хочет быть.
Марина кивнула.
— Хорошо. Она приедет в субботу. Поговорю.
Она встала, собираясь уходить. На пороге обернулась:
— Мне жаль, Миша. Правда жаль. Я не хотела, чтобы так получилось.
— Но получилось.
— Да. Получилось.
Дверь закрылась. Михаил сидел неподвижно, глядя на бумаги. Развод. Конец пятнадцати лет. Конец всего.
Он не плакал. Уже не мог.
Глава десятая: Выбор
Суббота. Настя сидела между родителями, смотрела то на одного, то на другую. Марина нервно теребила край скатерти. Михаил молчал.
— Мне нужно знать, — сказала Марина, — с кем ты хочешь жить.
— Вы разводитесь?
— Да.
— Из-за того мужика?
Марина вздрогнула.
— Его зовут Сергей. И я люблю его, Настя. Я знаю, тебе трудно это понять, но…
— Мне не трудно, — перебила Настя. — Я всё понимаю. Ты нашла кого-то лучше папы и хочешь уехать.
— Это не так просто…
— Нет, мам. Это именно так просто.
Михаил смотрел на дочь и не узнавал её. Куда делась девочка, которую он качал на руках? Перед ним сидела взрослая женщина — с жёсткими глазами, с горьким ртом.
— Сергей — хороший человек, — говорила Марина. — Он будет любить тебя как свою дочь.
— Мне не нужен чужой человек. У меня есть отец.
— Настя, пойми… В Краснодаре хорошая школа. Потом — институт. У тебя будет будущее. А здесь — что здесь? Деревня, которая умирает. Ни работы, ни перспектив.
— Здесь мой дом, — сказала Настя тихо. — Здесь мой отец. И я никуда не поеду.
Марина побледнела.
— Ты уверена?
— Уверена.
Мать и дочь смотрели друг на друга — две женщины, такие похожие внешне и такие разные внутри.
— Ты делаешь ошибку, — сказала Марина наконец.
— Может быть. Но это моя ошибка.
Она встала, ушла в свою комнату. Хлопнула дверь.
Михаил и Марина остались вдвоём. Долго молчали.
— Ты настроил её против меня, — сказала Марина глухо.
— Нет. Она сама решила.
— Она ребёнок. Она не понимает…
— Она взрослее нас обоих. — Михаил поднял на неё глаза. — Она понимает то, чего мы понять не смогли. Что семья — это не слова. Это когда ты остаёшься, даже когда трудно.
Марина закрыла лицо руками.
— Я не могу её оставить, Миша. Не могу…
— Но и остаться не можешь.
— Не могу.
Она плакала — по-настоящему, навзрыд, как не плакала много лет. А Михаил сидел рядом и не знал, что делать. Утешить? Прогнать?
Он встал, налил ей воды. Положил руку на плечо — просто положил, ничего больше.
— Езжай, — сказал он тихо. — Живи свою жизнь. Но знай — Настя всегда будет тебя ждать. И я… и я тоже.
Марина подняла на него заплаканные глаза.
— Почему ты такой? Почему не кричишь, не ругаешь? Было бы легче…
— Легче — кому?
Она не ответила.
Глава одиннадцатая: Прощание
Декабрь. Последний приезд Марины. Она собирала вещи — немного, только самое необходимое. Остальное сказала забрать позже.
Настя не вышла из комнаты. Сидела там, слушала музыку в наушниках. Или делала вид, что слушает.
Михаил помогал носить сумки к машине. Чёрный джип стоял у ворот — тот самый, с московскими номерами. За рулём сидел мужчина — темноволосый, моложавый, в хорошем пальто. Сергей.
Они не разговаривали. Михаил только кивнул ему — враждебности не было, просто пустота. Этот человек забирал его жену, но ненависти Михаил не чувствовал. Устал ненавидеть.
Марина остановилась у крыльца, посмотрела на дом — покосившийся, старый, с новой крышей.
— Пятнадцать лет, — сказала она тихо.
— Да.
— Мне будет не хватать…
Она не договорила. Чего ей будет не хватать? Этих стен? Этого двора? Его?
— Позвони, когда доберёшься, — сказал Михаил.
— Позвоню.
Она шагнула к нему, обняла — быстро, неловко. Пахло теми же духами, что и всегда. И немного — чужим одеколоном.
— Прости меня.
— Уже простил.
Она отстранилась, заглянула ему в глаза — искала что-то. Нашла ли?
— Береги Настю.
— Буду.
Марина села в машину. Джип развернулся, выехал за ворота. Михаил смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом.
Потом вернулся в дом. Настя стояла у окна своей комнаты — значит, всё видела.
— Уехала? — спросила она, не оборачиваясь.
— Да.
— Навсегда?
Михаил подошёл, встал рядом.
— Не знаю, дочка. Может быть.
Настя прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо. Плечи её тряслись.
— Я её ненавижу, — всхлипнула она. — И люблю. Одновременно.
— Я тоже.
Они стояли так долго — отец и дочь, два человека, которых связывала любовь к женщине, которая их оставила.
За окном падал снег. Белые хлопья медленно опускались на землю, укрывая всё вокруг — двор, дорогу, следы от машины, которая только что увезла Марину в другую жизнь.
Где-то в посёлке залаяла собака. Из трубы соседнего дома шёл дым. Жизнь продолжалась — равнодушная к человеческому горю, бесконечная, упрямая.
Как и сам Михаил. Как и Рябиновка. Как и вся российская глубинка, которая умеет только одно — терпеть.
Глава двенадцатая: Весна
Прошла зима — долгая, тёмная, бесконечная. Михаил работал, как и раньше, только теперь рядом была Настя. Она перевелась в школу в соседнем селе, ездила на автобусе, возвращалась вечером. Помогала по хозяйству — не потому что надо, а потому что хотела.
Марина звонила иногда. Голос её из телефона звучал далёким, чужим. Рассказывала о Краснодаре, о море, которое совсем рядом, о работе Сергея. Счастливая? Может быть. Михаил не спрашивал.
С Настей она разговаривала дольше. После таких разговоров дочь ходила задумчивая, грустная. Но постепенно — всё реже и короче.
В марте началось таяние. Дороги развезло, двор превратился в месиво грязи. Михаил чинил технику к посевной, готовил семена.
Однажды вечером Настя пришла к нему в сарай, где он возился с трактором.
— Пап, можно спросить?
— Спрашивай.
— Ты скучаешь по маме?
Михаил выпрямился, вытер руки ветошью.
— Скучаю.
— А почему не злишься?
— На что злиться?
— На то, что она нас бросила. На того мужика. На всё.
Михаил сел на перевёрнутое ведро, похлопал по соседнему — садись.
— Знаешь, дочка, первое время я злился. Очень. Думал — как она могла? После всего, что мы вместе пережили. После Насти. После всех этих лет.
— И?
— И потом понял — злость ничего не меняет. Она уехала. Точка. Я могу ненавидеть её всю оставшуюся жизнь, но это не вернёт её назад. Только сожжёт меня изнутри.
Настя слушала внимательно.
— Твоя мать — не плохой человек. Просто несчастный. Она искала счастья — нашла его не там, где я думал. Но это её право.
— А мы? Мы — не счастье?
Михаил обнял дочь.
— Мы — её прошлое. А она хотела будущего. Другого будущего.
— Это нечестно.
— Жизнь вообще нечестная штука.
Они сидели в сарае, пока не стемнело. За воротами кричали грачи, вернувшиеся с юга. Весна пришла в Рябиновку — холодная, грязная, но всё-таки весна.
Надежда.
Глава тринадцатая: Рябина
Прошёл год. Потом ещё один.
Михаил так и не женился снова — хотя соседка Валентина недвусмысленно намекала. Он улыбался, отшучивался, но всерьёз не рассматривал. Может быть, потом. Когда-нибудь.
Настя окончила школу, поступила в педагогический — в тот же город, где когда-то училась мать. Приезжала на каникулы, помогала с сенокосом, с уборкой.
Марина развелась с Сергеем через полтора года. Он оказался не таким, каким она его придумала — игрок, любитель выпить. Краснодарская сказка закончилась, как заканчиваются все сказки.
Она позвонила однажды вечером. Голос — потерянный, несчастный.
— Миша, я могу приехать?
Он молчал долго. Слушал её дыхание в трубке.
— Приезжай.
Она приехала в сентябре. Постаревшая, похудевшая, с новыми морщинами у глаз. Стояла у ворот, смотрела на дом, на двор, на рябину, которую они когда-то посадили вместе.
Михаил вышел на крыльцо. Они смотрели друг на друга — два человека, которых жизнь развела и снова свела.
— Здравствуй, — сказала она.
— Здравствуй.
— Ты не изменился.
— Ты тоже.
Ложь, конечно. Оба изменились — постарели, помудрели, устали. Но что ещё говорить после всего?
Она осталась. Не как жена — они так и не расписались снова. Как… кто? Сожительница? Подруга? Партнёр?
Неважно. Важно, что она была рядом. Каждое утро — её голос на кухне. Каждый вечер — её силуэт у окна.
Они не говорили о прошлом. Не вспоминали ни Сергея, ни те два года разлуки. Просто жили — день за днём, как живут люди, которые поняли что-то важное.
Настя приняла мать — не сразу, не легко, но приняла. Время лечит, если дать ему шанс.
Рябина во дворе выросла высокой, раскидистой. Осенью её ягоды горели красным огнём — как маленькие сердца, как застывшие капли крови.
Михаил любил сидеть под ней вечерами, смотреть на закат. Марина иногда присаживалась рядом. Молчали.
Слова — они для молодых. Для тех, кто ещё верит, что словами можно что-то изменить. Михаил больше не верил. Но он научился другому — просто быть рядом. Просто держать за руку. Просто дышать одним воздухом.
Этого оказалось достаточно.
Рябиновка умирала — закрылся последний магазин, уехали последние молодые. Но Михаил держался за эту землю. И Марина — теперь уже тоже.
Потому что дом — это не стены. Дом — это люди, которые в нём живут.
И прощение. Горькое, как рябина. Но всё равно — прощение.
КОНЕЦ