Тайга под Рождество — это особое молчание. Не мертвое, а напряженное, будто сама земля затаила дыхание в ожидании чуда. И в этой ледяной тишине, среди сугробов, вздыбленных, как застывшие волны, зазвучал человеческий голос. Хрипловатый, прорезываемый шумами эфира, но живой — голос Агафьи Карповны Лыковой.
— Всем вам поклоны, — проговорила она в микрофон, и в голосе ее послышалась неуловимая улыбка, — и с праздником Рождества Христова!
Сказала светло и бесхитростно, словно дитя, впервые произносящее эти древние слова. Будто не ей, последней из семьи староверов-беглецов, скрывавшейся от мира с тридцатых годов прошлого века, а кому-то другому выпало прожить в глухомани восемьдесят лет.
Ее историю мир узнал как сказку о «сибирских робинзонах», но сказка эта была высечена из льда, выстрадана в одиночестве и вымолена в тишине.
Связь с «большой землей» — событие. Отец Игорь, ее духовник, на том конце провода, старался перекричать шумы.
— Агафья Карповна, как здоровье? Нога-то твоя, болит? — допытывался он, помня о прежних жалобах.
Из динамика донеслось протяжное, сдавленное:
— Болиит… — И пауза, будто она прислушивалась к боли, измеряла ее.
— Но ходить хожу.
— Расхаживай помаленечку! — заклинал священник.
— Был бы вертолет, прилетели бы, прославили бы Христа у вас!
Вертолет… Это слово висело в воздухе между ними тяжелой, не сбывшейся надеждой.
Гостей — геологов, помощников — ждали еще до Нового года. Но тайга — стихия грозная и своенравная. Она не терпит спешки.
Серьезная поломка крылатой машины отложила встречу.
— Теперь на февраль обещают, — пояснил отец Игорь, и в его голосе звучала осторожная вера.
— Должны починить! И я — даст Бог — прилечу тоже!
А пока — только голоса, плывущие сквозь сотни километров ледяного воздуха. Агафья Карповна делилась своими невзгодами, простыми и страшными, как сама природа вокруг.
— Здесь-то вчера снега навалило! — рассказывала она, и в словах слышалось еще не отступившее смятение.
— Такая буря была, ветер! Дом стонал, будто живой. А мы с Валентиной сидели, слушали, свечу перед образом не гасили… Но сейчас стих, маленько просветы меж облаков.
Словно и впрямь к Святому празднику природа утихомирилась, сжалилась над немощным человеческим возрастом. Ведь Агафье уже восемьдесят. Весной стукнет восемьдесят один. Каждый год на этом счету — подвиг выживания.
И вот, в конце этого хрупкого разговора, сквозь треск помех пробилось радостное известие, как луч солнца сквозь рваные облака.
— А летом, после Петра и Павла, — сообщил духовный отец, стараясь сделать голос торжественным, — вас сам митрополит Корнилий навестить планирует. Прилетит!
В эфире воцарилась тишина — то ли от изумления, то ли от смущения таким высоким вниманием.
— А после Пасхи, — продолжил отец Игорь, — дьякон Георгий к вам собирается. Хочет прибыть, сменить помощницу Валентину. Так что не печалься, не бросим тебя. Помним.
Передать все, что творилось в душе отшельницы в тот момент, невозможно. Но в ее ответе, когда он последовал, не было ни капли горечи или усталости от одиночества. Только тихая, пронизанная светом благодарность, идущая из самой глубины.
— Спасибо вам… — просто сказала она. И начала передавать приветы, вспоминать имена, не жалея добрых, ласковых слов для каждого, кто когда-то ступал на порог ее затерянной в снегах избы.
Связь прервалась. Эфир снова заполнило белое безмолвие. Но в горнице, у печки, Агафья Карповна еще долго сидела, глядя в заиндевевшее окошко. Буря отгремела. Небо, как и обещала, прояснилось. В просветах между ветвями лиственниц сияли холодные рождественские звезды. Те самые, что видели и волхвов, и беглецов от мира, и одинокую старуху в глухой тайге.
Она не была одинока. Ее одиночество было наполнено памятью рода, верой, тихим диалогом с Богом и — голосами друзей, долетавшими сквозь бури. А теперь ее ждали. Ждал митрополит, ждали гости с большой земли, ждала весна и новый помощник. Ждала сама жизнь, упрямая и победоносная, как этот ясный рождественский мороз за окном.
Вертолет когда-нибудь починят. Он прилетит, нарушив вековую тишину ревом мотора. Но главное уже случилось. Связь состоялась. Не только по радио, но и та, невидимая, что важнее всех проводов на свете — связь человеческих сердец, не разорванная ни годами, ни расстояниями, ни глухой таежной мглой. Агафья Карповна улыбнулась в темноту, поправила платок и пошла к печи — подбрасывать дрова. Жить.