Бабушка Зинаида была крепенькой старушкой: держала хозяйство и жила в деревне с самой своей бурной молодости. В то время как молодёжь стремилась в город — на заводы, за жильём, за судьбой, — Зинаида сказала, что из деревни ни ногой. Будет поднимать родной совхоз.
На хрупкие женские плечи легла забота о целом коровнике — о телятах и дойных коровах. Некогда было Зинаиде устраивать личную жизнь, женихов искать и прочей ерундой заниматься. Но, тем не менее, дочку родить она всё-таки успела.
В те бурные послевоенные годы мало кого интересовало отцовство ребёнка. Родилась у Зинки дочь — и родилась, мало ли от кого. Никто в деревне об этом не судачил. Да и характер у Зинаиды был такой, что особо про неё и не посудачишь. Как выйдет во двор, подбоченясь, как гаркнет зычным голосом — так сразу у всех пропадало желание вступать с ней в какие бы то ни было разговоры и пересуды.
А уж если Зинка за дрын схватится — всё, пиши пропало. Разбегались не только бабы, но и мужики. Дочка её, Ниночка, вопреки матери, имела нрав кроткий и тихий. Иной раз и не слышно было, что девчушка говорит — приходилось переспрашивать. Очень Зинку это сердило, и она всегда ругалась на дочку.
Ниночка вышла замуж за городского и уехала. Мать на неё обиделась и полгода не разговаривала и писем не писала, пока Ниночка не прислала телеграмму: Зинаида скоро станет бабушкой.
Насколько Зинаида была вспыльчива, настолько же быстро и отходчива. Тут же после телеграммы она похватала котомки, погрузила соленья, варенья, сало, банку молока, две банки мёда — и поехала в город. Долго гостить не стала: переночевала — и с утра сразу обратно, в деревню. Не могла Зинка без деревни, или, точнее, деревня не могла без Зинки.
А потом к Зинаиде пришла любовь. Откуда ни возьмись появился в деревне мужичок неопределённого возраста, странного вида. Маленький, коренастый, волосы до плеч — седые, борода седая, белая, да окладистая. Появился он с заплечным мешком, картуз набок, глаза добрые, с прищуром. В один дом постучался, в другой…
Кто-то посоветовал зайти к Зинке. Постучался дед Матвей к Зинаиде, попросился на ночлег — да так и остался. Зинка в нём души не чаяла. Сидит Матвей за столом, из самовара кипяточку в блюдечко подливает — любил чай пить из блюдечка, с баранками. А Зинаида сидит напротив и глаз от мужичка отвести не может.
Если кто спрашивал:
— Зин, а Зин, ты что нашла-то в старике своём?
— А чё надо — то и нашла, вам не ведомо! — отвечала Зинка и расплывалась в довольной улыбке.
Так и жили они душа в душу. Матвей помогал ей во всём — и дома, и на работе. С тех самых пор, как он тут появился, никто их по отдельности и не видел. Так парочкой и ходили. Через год расписались. Пошли потихоньку в сельсовет, никого не звали, никому не сообщали, подали заявление — да через месяц и поставили свои подписи в свидетельстве.
Ниночке Зинка выслала телеграмму — два слова: «Вышла замуж». Дочка спорить не стала — она никогда с матерью не спорила и сейчас начинать не собиралась. Да и некогда было: второго ребёночка ожидала.
Здоровье у Ниночки оказалось слабенькое, как и голосок. Второй ребёнок дался ей особенно тяжело — чуть совсем не слегла. Родился второй мальчик. Только малыш начал ножками сам ходить — приехала Зинаида и забрала обоих к себе, в деревню.
Ниночка всё по больницам лежала, да по санаториям ездила — слабенькая была совсем. Если бы не мать, пропала бы с двумя пацанами. Школа в деревне была большая, хорошая. Зинаида сказала дочери, чтобы и не думала забирать старшенького в город, пока в начальной школе: будет учиться в деревне. Дочка снова спорить не стала.
Мальчишки полюбили деда Матвея как родного. С коленок не слазили: всё вместе делали — в лес по грибы, на речку рыбу ловить. Дед тоже мальчишек обожал, «воробышки мои» называл. Зинка смотрела, как они вечерком сидят на крылечке, строгают что-то, мастерят, — и душа у неё и разворачивалась, и сворачивалась. Ну что ещё для счастья человеку надо?
Беда пришла, когда не ждали. Ниночка заболела и совсем слегла. Зинка собиралась навестить дочку, да куда пацанят денешь — одному семь с половиной, другому четыре. Дед Матвей всё посылал её в город, к дочке съездить. Зинаида тянула-тянула — да и дотянула. К весне Ниночки не стало.
Мальчиков решено было на похороны не возить — Зинаида сама так решила. Вернулась из города, обняла мальчиков и, как дед Матвей, только прошептала: «Воробышки вы мои», — и разрыдалась.
Наутро Зинаида проснулась совсем седая, как дед Матвей. Теперь они стали похожи друг на друга. Вот уж и младшенькому пора в школу собираться. Отец навещал мальчишек всё реже, а скоро и вовсе перестал приезжать — то одна у него пассия, то другая. После Ниночки словно с цепи сорвался.
А тут ещё пришла весть из города: жениться надумал во второй раз. Зинаида перекрестилась, убрала дочкину свадебную фотографию со стены в комод — и как-то сразу сильно постарела.
Ушла Зинаида быстро, не мучилась — одним днём. Подоила корову, да так, к стеночке привалившись, и отошла. Врачи сказали — сердце.
Дед Матвей плакал как ребёнок, никак успокоиться не мог. Но потом жизнь вошла в своё русло. Ребятишки в школу ходили, он — по хозяйству, да за мальцами присматривал не хуже бабушки. Никто и предположить не мог, что чужой по сути дед будет и еду готовить, и стирать.
Так бы и жили они, да языки у людей длинные. Дошла весть о кончине Зинаиды до отца пацанов. Приехал он с новой женой, Ларисой — краля та ещё, всё платочком нос зажимала. В дом даже заходить не стала. Забрал отец мальцов в город.
Тосковал Матвей — всё из рук валилось. Ничего не мог с собой поделать. Раз приехал в город к пацанам, а мачеха его и на порог не пустила: «Вы, — говорит, — дедушка им никто, и нечего тут нервную систему детскую бередить».
Через месяц мальчишки сбежали из города — в деревню, к дедушке. Отец приехал с милицией, устроил разбирательство, протокол составили. Забрал мальчишек, хоть они и ревели, и упирались, а деда Матвея из дома выгнал — тряс какими-то бумажками, завещаниями.
Дед не стал спорить. Собрал котомку, с которой когда-то пришёл, надел картуз, поклонился дому, что-то прошептал — и ушёл. Опустел добротный дом Зинаиды, без хозяина быстро стал в негодность приходить. Люди, проходя мимо, то свечку в окне горящую видели, то звуки какие-то слышали. Поговаривали — будто стонет кто-то или плачет.
Старики сказывали: это домовой без хозяина стонет. Без дела он не может, а один с хозяйством не справляется — вот и горюет по ночам.
Вскоре наведался бывший зять Зинаиды — без мальчиков, с другой, уже третьей женой. Стали они в доме свои порядки наводить. Люди судачили: с тех пор как Матвея выгнали, всё у зятя пошло наперекосяк. С работы выгнали, фифа та ушла от него. Женился он в третий раз, и эта дама пристрастила его к горькой. Мальчиков отправили в интернат, а сами приехали в деревню — Зинкино добро разбирать, антиквариат выискивать.
Рассказывали и про Матвея: не делся он никуда, поставил в лесу земляночку. А как мальчиков в интернат отправили — стал он к ним каждые выходные с гостинцами наведываться.
В первую ночь зять с новой женой гуляли до рассвета. Наутро было им худо — спали до обеда. Потом принялись сундуки разбирать. И тут-то началось: дом словно ходуном заходил. Двери хлопали, ставни сами открывались и закрывались, из трубы дым валил, хоть печь никто и не топил. Только выскочат незваные гости — всё стихает.
Зайдут снова — и опять то же самое. Свет мигает, будто кто-то ухает и стонет из подвала. Только выйдут — снова тишина. Деревенские толпой собирались, диво это посмотреть. Так и не смогли гости ни вынести, ни взять ничего. Сказывали — домовой отваживает.
Плюнул бывший зять, махнул рукой, кинул председателю ключи:
— Пусть живёт кто хочет в этом чёртовом гнезде, — и уехал.
Говорят, совсем спился потом с очередной кралей.
А в тот дом вскоре дед Матвей вернулся. Забрал мальчиков из интерната — и стали они жить-поживать, как раньше. Кто-то верил, что это домовой бушевал, а кто-то считал: не обошлось без хитроумных механизмов деда Матвея — больно уж рукастый он был да на выдумку хитёр. Мальчишки оба в него пошли — рукодельными умельцами выросли, хоть и не родные по крови.
Родные, не родные — ещё бабка надвое сказала. Ходили слухи, что Матвей-то и был тем самым никому неизвестным отцом Ниночки. То ли в разведке служил, то ли в какой секретной службе — вот и не мог сразу на Зинке жениться. А как смог — так и разыскал свою любовь.
А другие сказывали, что Матвей сам и был тем домовым.
Хотите — верьте, хотите — нет.