Марина стояла в коридоре, прижимая к груди пакет с продуктами, и слушала. Пакет был тяжелый, ручка больно врезалась в ладонь, напоминая о том, что три килограмма картошки, лоток куриного филе и две пачки творога по акции сами себя на пятый этаж не занесут. Лифт, как назло, решил взять выходной именно сегодня.
Из кухни доносился голос Регины Марковны. Голос был тихий, дрожащий, наполненный вселенской скорбью и тем особым видом страдания, которое обычно демонстрируют актрисы погорелого театра в финале третьего акта.
— …Да нет, Олежек, я не жалуюсь. Ты же знаешь, я женщина неприхотливая. Мне много не надо. Просто… — пауза была выдержана мастерски, Станиславский бы прослезился. — Просто обидно, сынок. Я ведь к ней со всей душой. А она… Сыночек, меня твоя жена кормить перестала. Совсем.
Марина аккуратно поставила пакет на пол. Внутри что-то хрустнуло — кажется, печенье «Юбилейное», которое Регина Марковна требовала к чаю исключительно по утрам.
«Кормить перестала», — мысленно повторила Марина, глядя на свое отражение в зеркале прихожей.
Из зеркала на неё смотрела уставшая женщина тридцати восьми лет, с темными кругами под глазами и маникюром, который давно просил коррекции. Но коррекция стоила две с половиной тысячи, а лекарства для Регины Марковны — четыре. Выбор в этом месяце был очевиден и сделан не в пользу красоты ногтей.
— Да, совсем пустой холодильник, — продолжала вещать свекровь. — Сегодня открыла, думала хоть кусочек сыра найти. А там только мышь повесилась и какая-то зелень завядшая. Марина говорит — диета. А у меня от этой диеты уже голова кружится. Я же старый человек, мне белок нужен, силы…
Марина скинула кроссовки. Тихо, по-партизански. Ей не хотелось сейчас врываться и устраивать скандал. Ей хотелось понять стратегию врага.
Регина Марковна переехала к ним три месяца назад. Официальная версия — «ремонт в ванной», который затянулся. Неофициальная, но очевидная для всех — скука и желание контролировать жизнь единственного сына. Олег, муж Марины, был человеком добрым, мягким и абсолютно бесполезным в вопросах женских войн. Он предпочитал стратегию страуса: если голову спрятать в песок (или в ноутбук с «Танками»), то проблема исчезнет.
Но проблема не исчезала. Она сидела на их кухне, пила чай из любимой Марининой кружки (хотя у неё была своя) и методично разрушала их семейный бюджет.
Марина прошла на кухню.
Регина Марковна сидела за столом, спиной к двери. Перед ней стояла тарелка. Пустая? Нет. На тарелке лежали аккуратно нарезанные ломтики буженины, половинка авокадо (которое Марина купила себе на завтрак) и кусок того самого дорогого сыра с плесенью, который «для гостей».
— …Ладно, сынок, работай. Не думай обо мне. Я водички попью и лягу, — трагично закончила свекровь и нажала отбой.
Она потянулась за бутербродом, и тут Марина кашлянула.
Регина Марковна подпрыгнула, едва не уронив телефон в чашку с чаем. Ломтик буженины предательски соскользнул на стол.
— Ой! Мариночка! Ты чего так крадешься? Напугала до смерти! У меня же давление!
— Добрый вечер, Регина Марковна, — спокойно сказала Марина, проходя к холодильнику и начиная выкладывать продукты. — Я слышала, вы с Олегом разговаривали. Про голод.
Свекровь моментально перестроилась. Спина выпрямилась, взгляд стал колючим, но голос остался елейным.
— А что, подслушивать теперь в этом доме норма?
— Я не подслушивала, я вошла в свою квартиру. И дверь на кухню была открыта. Так что там насчет голодной смерти? Я смотрю, авокадо и буженина вас пока спасают от истощения.
Регина Марковна поджала губы.
— Это перекус, Марина. Крохи. А нормальной еды в доме нет. Где суп? Где горячее? Мужик с работы придет, чем ты его кормить будешь?
— Вчера я приготовила три литра борща, — Марина открыла кастрюлю, стоящую на плите. Она была пуста. Абсолютно. Даже лавровый листик на дне не плавал. — Регина Марковна, где борщ?
Свекровь пожала плечами, отщипывая кусочек сыра.
— Вылила я его.
Марина замерла с пакетом творога в руке.
— Что сделали?
— Вылила. Он кислым пах. И цвет какой-то… неестественный. Я побоялась, что Олежек не оценит. У него желудок слабый, ты же знаешь. Я спасла твоего мужа, можно сказать.
Марина медленно закрыла глаза. Три литра. Говядина на кости — восемьсот рублей килограмм. Овощи. Полтора часа у плиты после работы. «Кислым пах».
— Он был свежий, — тихо сказала Марина. — Я сварила его вчера в десять вечера. Остудила и убрала в холодильник.
— Значит, холодильник у вас плохо морозит. Или продукты ты покупаешь… — свекровь брезгливо поморщилась, — в этих своих дешевых супермаркетах. Я всегда говорила: нельзя экономить на здоровье семьи. Вот я в свое время покупала мясо только на рынке у знакомого мясника…
— Регина Марковна, — перебила её Марина. — У нас ипотека тридцать пять тысяч. Коммуналка зимой — восемь. Кредит за машину Олега — двенадцать. Ваше лечение в прошлом месяце обошлось нам в пятнадцать тысяч. У нас нет знакомого мясника. Мы едим то, что можем себе позволить.
— Опять ты про деньги! — всплеснула руками свекровь. — Какая ты меркантильная, Марина! Всё у тебя в рубли переводится. А о душе? О заботе? Я к вам приехала помочь, поддержать, а ты куском хлеба попрекаешь.
Марина посмотрела на «кусок хлеба» — бриошь из пекарни, которую свекровь любила мазать маслом толщиной в палец.
— Я не попрекаю. Я пытаюсь понять, почему вы сказали Олегу, что я вас не кормлю, доедая при этом мой завтрак и вылив в унитаз обед на три дня.
— Потому что это — не еда! — вдруг сорвалась на визг Регина Марковна. — Это сухомятка! Где нормальное тушеное мясо? Где запеканки? Где пироги? Олег любит пироги с капустой! А ты его кормишь полуфабрикатами и травой! Я мать, у меня сердце болит смотреть, как он худеет!
В этот момент в замке входной двери повернулся ключ.
— Девочки, я дома! — раздался бодрый (пока еще) голос Олега.
Регина Марковна мгновенно смахнула крошки со стола, отодвинула тарелку с деликатесами подальше и приняла позу умирающего лебедя. Лицо её приобрело выражение скорбной кротости.
Олег зашел на кухню, расстегивая ворот рубашки. Он выглядел уставшим, но улыбался.
— Привет. Вкусно пахнет… А чем пахнет? Ничем?
— Привет, дорогой, — Марина чмокнула мужа в щеку. — Ничем не пахнет. Борщ у нас сегодня совершил побег через унитаз.
Олег непонимающе посмотрел на жену, потом на мать.
— Мам?
— Олежек, сынок… — Регина Марковна тяжело вздохнула. — Я просто не хотела, чтобы ты хорошо кушал... Мариночка, видимо, не заметила, что мясо было… с душком. Я же не со зла. Я же как лучше. А она вот… кричит на меня.
— Я не кричу, — спокойно констатировала Марина. — Я констатирую факты. Олег, твоя мама сказала, что я вас не кормлю. Поэтому сегодня у нас эксперимент.
Марина достала из сумки блокнот и ручку. Это был её рабочий блокнот, в котором она обычно вела учет логистики грузов, но сегодня он должен был сыграть другую роль.
— Садись, Олег. Разговор есть.
Муж напрягся. Когда Марина говорила таким тоном, это обычно означало либо незапланированные траты, либо серьезный разговор о будущем.
— Марин, может, поужинаем сначала? Я голодный как волк.
— А нечем, — развела руками Марина. — Борща нет. А готовить новое я не буду. Я же, по версии твоей мамы, всё равно готовлю бурду из плохих продуктов.
— И что мне есть? — растерялся Олег.
— Вот, — Марина придвинула к нему тарелку Регины Марковны. — Буженина, авокадо, дорблю. Изысканно и безопасно. Мама проверила.
Регина Марковна покраснела пятнами.
— Это ты мне купила! — возмутилась она.
— Нет, Регина Марковна. Это я купила нам. На неделю. Это был неприкосновенный запас для завтраков. Вы его съели за один присест. Приятного аппетита.
Марина села напротив мужа и открыла блокнот.
— А теперь давай посчитаем. Олег, ты получил премию в этом месяце?
— Ну… да, немного. Тридцать тысяч.
— Отлично. Я получила зарплату. Итого наш общий доход — сто десять тысяч. Расходы я тебе уже озвучивала. Остаток на жизнь — тридцать тысяч на троих. Это по триста тридцать рублей в день на человека. На всё: еду, проезд, бытовую химию.
Олег грустно посмотрел на кусок сыра.
— Марин, к чему это всё?
— К тому, что твоя мама привыкла питаться иначе. Регина Марковна, какая у вас пенсия?
Свекровь поджала губы:
— Это мое личное дело. Я на нее всю жизнь работала. И я откладываю. На похороны. Чтобы вас не обременять.
— Это прекрасно. Но пока вы живы, и дай вам бог здоровья, вы живете здесь. И кушаете здесь. И требуете особого рациона.
— Я ничего не требую! — воскликнула свекровь. — Просто человеческого отношения!
— Хорошо, — кивнула Марина. — Человеческое отношение. Олег, с этого дня у нас новая система. Раз я плохая хозяйка и «перестала кормить», я снимаю с себя полномочия шеф-повара.
Она достала из кошелька две пятитысячные купюры и положила перед мужем.
— Это — моя доля на продукты на две недели. Плюс твоя доля. И мамина доля, если она захочет участвовать. Продукты закупаешь ты, Олег. Готовишь тоже ты. Или мама. Вы же лучше знаете, как надо. Какое мясо не пахнет, где брать правильный творог и как варить суп, чтобы его не выливали.
Олег побледнел.
— Марин, ты чего? Я работаю до семи! Когда мне готовить?
— А я работаю до шести. Плюс час на дорогу. И почему-то до вчерашнего дня это никого не смущало.
— Но мама… она пожилая…
— Вот именно! — подхватила Регина Марковна. — У меня ноги болят у плиты стоять! Как тебе не стыдно, сваливать все на старуху!
— Ни в коем случае, — улыбнулась Марина, но улыбка эта была холодной, как кафель в ванной. — Я предлагаю это делать Олегу. Он мужчина, добытчик. Пусть добудет мамонта и приготовит его так, чтобы мама была довольна.
— Я не умею, — буркнул Олег.
— Научишься. В интернете полно рецептов. Заодно оценишь стоимость «нормального мяса» на рынке.
Марина встала.
— А я пока пойду. Закажу себе роллов. На свои личные деньги, из заначки на маникюр. Раз уж я все равно меркантильная эгоистка.
Она вышла из кухни, оставив мужчин (хотя один из них был мамой) в тягостной тишине.
Вечер прошел в удивительном спокойствии. Марина сидела в спальне, ела «Филадельфию» и смотрела сериал в наушниках. Из кухни доносился звон посуды, приглушенные споры и запах… горелого.
Кажется, Олег пытался пожарить яичницу.
Через час в дверь спальни робко постучали. Вошел Олег. Вид у него был виноватый, а в руках — тарелка с чем-то обугленным по краям.
— Марин…
Она сняла наушник.
— М?
— Там это… Мы с мамой поговорили.
— И как? Выяснили, кто виноват в голоде Поволжья?
Олег вздохнул и сел на край кровати.
— Она призналась, что борщ вылила специально. Потому что ты туда фасоль не положила, а она считает, что борщ без фасоли — это вода.
Марина рассмеялась. Горько, но искренне.
— Серьезно? Из-за фасоли?
— Ну… у неё свои причуды. Старость, Марин. Пойми и прости.
— Олег, — Марина посмотрела мужу прямо в глаза. — Я понимаю. И прощаю. Но готовить я больше не буду. Для неё.
— В смысле?
— В прямом. Я буду готовить на нас двоих. Простую, «пластиковую» еду из супермаркета. Гречку, курицу, овощи. Если Регина Марковна хочет что-то особенное — у неё есть пенсия, руки и любящий сын. Ты можешь возить её на рынок, покупать ей парную телятину и готовить дефлопе с крутонами. Я пас.
Олег помолчал.
— Она сказала, что съедет, как только закончат ремонт.
— Ремонт в ванной делают две недели, Олег. Прошло три месяца. Что они там делают? Фрески Микеланджело восстанавливают?
Олег отвел глаза.
— Она квартиру сдала. Свою.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать тем самым ножом для дорогого сыра.
— Что? — шепотом спросила Марина.
— Сдала. Деньги откладывает. Говорит, хочет накопить, чтобы потом… ну, нам помочь. Если вдруг что.
Марина откинулась на подушки и уставилась в потолок.
— То есть, она живет у нас, ест за наш счет, сдает свою квартиру, получает деньги, копит их «для нас», но при этом жалуется, что я её морю голодом и трачу много денег?
— Звучит бредово, согласен, — пробормотал Олег. — Но она как лучше хотела.
Марина резко села.
— Значит так. Завтра ты говоришь маме, что «помощь» нам нужна прямо сейчас. В размере суммы за аренду её квартиры. Эти деньги пойдут в общий котел. На нормальное мясо, на дорогие лекарства и на клининг, потому что я больше не собираюсь убирать за ней крошки от бриошей по всей квартире.
— Марин, она обидится…
— Пусть обижается. Или пусть едет к квартирантам и живет с ними. Я устала быть плохой за свои же деньги, Олег. У меня нет запасной нервной системы.
Олег посмотрел на жену. Впервые за долгое время он увидел не просто функцию «жена-повар-уборщица», а человека, который вот-вот сломается. И понял, что если сейчас он не выберет сторону, то останется жить с мамой. Навсегда.
— Хорошо, — сказал он. — Я скажу ей. Завтра.
— Нет, — Марина качнула головой. — Сегодня. Сейчас. Пока яичница не остыла.
Олег тяжело вздохнул, поцеловал жену в макушку (пахло соевым соусом, а не духами, но это было даже уютно) и вышел.
Марина снова надела наушники, но звук не включила.
Из кухни донеслось:
— Мам, нам надо поговорить про деньги за аренду…
— Что?! Сынок! Ты продал мать за тридцать сребреников?! Это она тебя научила?!
Марина усмехнулась. Началось.
Она достала телефон, открыла приложение банка и перевела себе на накопительный счет пять тысяч рублей. «На санаторий», — назвала она новую цель.
Через десять минут крики на кухне стихли. Хлопнула дверь в комнату свекрови. Вернулся Олег. Выглядел он так, будто разгрузил вагон с тем самым углем, в который превратил яичницу.
— Согласилась? — спросила Марина.
— Сказала, что мы бессердечные. Что она уйдет в дом престарелых.
— Классика, — кивнула Марина. — А деньги?
— Даст. Завтра переведет. Но сказала, что готовить теперь будет сама. Себе. Отдельно.
— Победа, — прошептала Марина.
— Но, Марин… она потребовала выделить ей отдельную полку в холодильнике. И подписать её.
— Я даже маркером напишу: «Собственность Министерства Обороны Регины Марковны». Главное, чтобы она мой йогурт больше не трогала.
Олег лег рядом, положив голову ей на плечо.
— Прости меня. Я правда… тормоз.
— Есть немного. Но ты обучаемый.
Марина выключила свет.
На кухне было темно и тихо. В холодильнике, на верхней полке, одиноко лежала сиротливая половинка авокадо, ставшая яблоком раздора. А в мусорном ведре покоились остатки борща, который так и не выполнил своего предназначения.
Жизнь продолжалась. Быт, как известно, заедает, но если у тебя есть зубы, ты можешь откусить от него кусок побольше. Или хотя бы выплюнуть то, что тебе не по вкусу.
Завтра будет новый день. И, возможно, новый скандал. Но сегодня Марина засыпала с чувством глубокого морального удовлетворения и вкусом «Филадельфии» на губах. А это, согласитесь, уже немало...