Феномен женского одиночества на четвертом десятке, когда биография чиста от браков и сожительств, как медицинская спиртовая салфетка, перестает быть статистическим курьезом. Недавно на элпочту пришло письмо, больше похожее на эпитафию, чем на вопрос: женщина сорок три года, ни мужа, ни детей, ни даже опыта совместного быта. Год на сайте знакомств — и ноль свиданий.
Если бы это был единичный случай фатального невезения, можно было бы развести руками и посетовать на судьбу. Но перед нами, увы, распространенная история. Это не просто неудача, это системный сбой, который можно окрестить «синдромом недоступности». Женщина декларирует жажду близости, но на деле выстроила вокруг себя такой бастион, что ни один живой человек не рискнет штурмовать эти стены без крайне веских причин.
Корень этой стерильной изоляции, как ни прискорбно признавать, кроется в фундаментальной неспособности открыться другому человеку. За этим простым фактом скрывается сложная архитектура неврозов, первым из которых является инфантильная, почти монархическая убежденность женщины в том, что мир ей должен.
Такая дама живет с твердым ощущением, что мужчины обязаны проявлять инициативу, добиваться, развлекать и строить отношения, в то время как ее роль сводится к благосклонному кивку с трона.
Карен Хорни, блестящий психоаналитик, метко называла это «невротическими претензиями»: человек ожидает, что вселенная будет вращаться вокруг его потребностей просто по факту его существования.
Мужчины же, существа куда более прагматичные, чем принято думать, чуют этот запах высокомерия за версту. Никто в здравом уме не станет инвестировать ресурсы в предприятие, где один — учредитель, а второй — лишь обслуживающий персонал.
Второй, и куда более мрачный фактор, цементирующий одиночество, — это банальная эмоциональная жадность. Звучит жестоко? Возможно. Но в основе этой скупости лежит парализующий животный страх: страх боли, страх предательства, страх поглощения.
Женщина боится инвестировать свои чувства, опасаясь банкротства.
Мелани Кляйн в своих работах о зависти и благодарности указывала, что неспособность отдавать часто проистекает из бессознательной фантазии о том, что внутренние ресурсы будут истощены и разграблены. Женщина прокручивает в голове сценарии неизбежного обмана и решает, что безопаснее вообще ничего не отдавать.
Это, безусловно, эффективная защита от боли, этакий эмоциональный бункер. Но цена такой безопасности — жизнь, законсервированная в формалине. Вы не рискуете, да, но вы и не живете; вы просто медленно увядаете в собственной безупречности.
Как же выбраться из этого добровольного карцера? Решение требует жесткого, почти беспощадного вмешательства в собственное эго. Во-первых, придется безжалостно демонтировать внутреннюю «принцессу». Эрик Фромм в своем труде «Искусство любить» справедливо, хоть и не без горечи, отмечал, что любовь — это не чувство, в которое можно «впасть» как в яму, а активное действие, требующее дисциплины и смирения.
Придется спуститься на грешную землю, где обычные, потные, несовершенные люди строят союзы с такими же несовершенными партнерами. Нужно перестать ждать спасителя на белом коне, который волшебным образом решит все проблемы, и взять на себя ответственность за создание связей, пусть даже эти связи поначалу будут казаться пугающими.
Во-вторых, лечение эмоциональной жадности, как бы парадоксально это ни звучало, заключается в принудительной щедрости. Это горькая пилюля, которую придется глотать через «не могу».
Виктор Франкл, прошедший через ад лагерей и знавший о человеческой душе побольше многих теоретиков, утверждал, что самоактуализация возможна только через самотрансценденцию — выход за пределы собственного «Я» ради другого.
Если страшно открываться, нужно заставлять себя это делать через силу, преодолевая внутреннее сопротивление заржавевших за годы бездействия механизмов души.
Начните отдавать — внимание, время, искренний интерес — не ожидая немедленной отдачи и гарантий. Только через риск, через преодоление собственного эгоизма возможно разбить этот стеклянный купол. Да, будут шрамы. Но шрамы, по крайней мере, доказательство того, что вы действительно были здесь и участвовали в жизни, а не наблюдали за ней из зрительного зала.