Объявление я сорвал с доски у поселкового магазина. «Сдам флигель. Зимой тепло. Одинокому мужчине. За помощь по хозяйству». Денег с меня хозяйка не попросила вовсе — сказала, пенсии хватает, а вот снег чистить сил уже нет.
Для меня, сбежавшего от городской суеты и тяжелого развода, это был подарок судьбы. Глушь, лес, тишина.
Хозяйка, Нина Петровна, была воплощением деревенского уюта. Сухонькая, в белом пуховом платке, с руками, которые всегда пахли сдобным тестом.
— Живи, сынок, — улыбалась она, ставя передо мной дымящуюся тарелку. — Мне одной страшно, а с мужиком в доме спокойнее.
Жизнь потекла густая и ленивая, как мед.
За окном трещали февральские морозы, заметало окна по самую макушку, а у меня во флигеле было жарко. И всегда сытно.
Нина Петровна кормила меня на убой.
— Кушай, Игорек, — приговаривала она, глядя, как я уплетаю ужин. — Кожа да кости. Мужик должен быть справным. Вес нужен.
Готовила она гениально. Особенно холодец.
Он был не таким, как в магазине. Плотный, янтарный, с густым чесночным духом. Мясо в нем было разобрано на тончайшие волокна, нежное, розоватое. Оно таяло во рту.
— Свинина? — спрашивал я, вытирая хлебом жир.
— Своё, — коротко отвечала она. — Ешь.
Неладное я почувствовал неделе на третьей.
Я стал превращаться в овощ. Я постоянно хотел спать. Просыпался к обеду, разбитый, с тяжелой головой, съедал завтрак и снова проваливался в сон. Я начал стремительно набирать вес. Любимые штаны перестали сходиться на животе, лицо опухло.
А еще ночами, сквозь ватную дрему, я слышал звуки.
Глухие, ритмичные удары из-под пола. Будто под землей кто-то ворочался.
— Фундамент гуляет от мороза, — успокаивала бабка. — Дом старый, кряхтит. Спи.
В тот день она ушла рано утром. Сказала, на службу, вернется к вечеру.
Я проснулся в час дня от дикого, болезненного голода. Желудок сводило спазмами, будто я не ел неделю.
На столе было пусто.
Я вспомнил про погреб. «Картошка там, соленья, бери что хочешь», — говорила она.
Я накинул куртку на голое тело и вышел в холодные сени.
Крышка люка была тяжелой, сбитой из толстых досок. Я с трудом откинул её.
В нос ударил странный запах.
Пахло не овощами. Пахло сырой землей, квашеной капустой и... хлоркой. Резкий запах стерильности, который никак не вязался с деревенским подполом.
Я включил фонарик на телефоне и спустился по скрипучей лестнице.
Погреб был огромным. Бетонный бункер. Вдоль стен — бесконечные ряды трехлитровых банок. Тушенка. Сотни банок с мясом. Без этикеток.
Я прошел вглубь.
Луч фонаря уперся в дальнюю стену. Там, за стеллажами, была еще одна дверь — низкая, обитая железом. Засов был открыт.
Я не хотел туда идти. Но услышал звук.
Тихий, сиплый стон.
Я потянул дверь на себя.
За ней была тесная земляная ниша, освещенная тусклой лампочкой-переноской.
На куче тряпья лежал человек.
Мужчина.
Он лежал на спине, укрытый по грудь старым суконным одеялом.
Лицо его было бледным, как бумага, но при этом... пухлым. Щеки лоснились. Он выглядел неестественно откормленным.
Он открыл глаза. В них не было удивления. Только бесконечная, скотская покорность.
— Новенький... — прошелестел он.
Он попытался приподняться на локтях. Одеяло сползло вниз.
Я выронил телефон. Он упал в солому, луч света ударил снизу вверх.
Я отшатнулся и ударился спиной о косяк.
Там, где у мужчины должны были быть колени, одеяло стало плоским.
Оно лежало на соломе ровно.
Под ним ничего не было.
Только чистые, белые бинты, туго стягивающие бедра. Ни крови, ни грязи. Идеальная, медицинская чистота.
За ним ухаживали. Чтобы он не заболел.
Меня скрутило спазмом. К горлу подкатил ком. Во рту вдруг отчетливо проступил вкус вчерашнего холодца. Того самого. Нежного. Домашнего.
— Твою мать... — прохрипел я, сползая по стене. — Что это... Я сейчас... я вытащу...
Мужчина слабо улыбнулся.
— Не вытащишь. Я тяжелый. И ты тяжелый. Ты себя в зеркало видел? Она нас специально такими делает. Чтобы сил не было.
Он погладил себя по животу.
— Она врач. Бывший. Она знает, как ухаживать, чтобы "скотина" жила долго и набирала массу.
Он посмотрел на меня с жалостью.
— Ты беги, парень. Прямо сейчас беги. Босиком, по снегу, плевать.
— Бабка ушла... — тупо сказал я. — У меня есть время.
— Нету, — покачал он головой. — Она никогда далеко не уходит, когда "забой" скоро. Она наверху. Слушает.
И в ту же секунду над нашими головами, сквозь толщу перекрытий, послышался скрип.
Тяжелые, уверенные шаги в сенях.
Свет в квадрате люка померк. Кто-то заслонил проем.
— Игорек! — донесся сверху голос. Тот самый. Ласковый. Заботливый. — Ты зачем туда полез, родной? Проголодался?
Я замер, глядя вверх, в темноту проема.
— Не бойся, — проворковала она. — Я сейчас спущусь. Укольчик сделаем, и спать. Мясо должно быть спокойным. От страха оно горчит.
Мужчина в углу натянул одеяло обратно и отвернулся к стене.
— Я же говорил, — тихо сказал он. — Ешь, пока дают. Вкусно же готовит, сволочь...
Наверху лязгнул засов. Крышка люка с мягким, плотным звуком захлопнулась, отрезая нас от мира.
В темноте я услышал, как в замке поворачивается ключ.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #реальнаяистория #деревенскиебайки #хоррор