ВЕЧЕ НА ЗАИМКЕ
Январь 1912 года выдался лютым. Мороз за куржаком спрятал солнце, и Касатоновка замерла, укутавшись в сизые дымы. В избе Капустиных пахло прелой соломой и старой овчиной.
— К Лементьеву пойду, — Семён бросил слова как кость, не глядя на отца. — В кучера проситься буду. Хватит в навозе копаться, спину задарма гнуть.
Савелий Федотович, сидевший у стола, аж поперхнулся. Лицо его, изборожденное морщинами, пошло красными пятнами. Он грохнул кулаком по столешнице так, что плошка с солью подпрыгнула.
— К ироду?! К душегубу пойдешь?! — закричал старик, заходясь в кашле. — Мало он нас со света сжил? Забыл, как брата твоего, Андрея он жандармам в лапы вручил? Не по-соседски поступил, не пощадил мальца, а под замок спровадил! Из-за него, из-за волка этого лесного, мы теперь в глаза людям глядеть стыдимся и впроголодь живем!
— А чего мы живем-то так? — Семён вскинул голову, и в его глазах блеснула та самая тяжелая, «волчья» искра.
— Андрей вон в городах «ристократом» ходит, пуговицами блестит. А я? Сапоги одни на двоих с тобой донашиваю? Не пойду я больше на поденщину к общине. Пойду к тому, у кого сила.
— Не пущу! — Савелий встал, преграждая путь к двери. — Лучше с голоду подохнем, но лакеем у Лементьева ты не будешь!
Семён молча, с пугающей силой отодвинул отца плечом. Савелий, ниже его и хилее, едва устоял на ногах.
— Своевольно, значит… — прохрипел отец вслед. — Иди! Только назад не ворочайся, коль совесть барским дегтем вымажешь!
Семён направился по рыхлой, но изрядно сточенной санями центральной улицы прямо к дому барина.
Семён, разгоряченный спором с отцом, быстро миновал длинную улицу и вышел к высокому лементьевскому забору за углом которого, шел плавный спуск к широкой воде, которая выходила за пределы села к Гремучей. Снег под сапогами визжал на морозе. Он подошел к тяжелым дубовым воротам, собираясь постучать, как вдруг калитка скрипнула, и на пороге неожиданно появилась Наталья.
На ней была накинута дорогая соболья душегрея, а на голове — пуховый платок, из-под которого выбилась прядь темных волос. Она любила на пару минут выходить из дома и любоваться тихим солнечным морозом без ветра. Увидев Семёна — раскрасневшегося, широкоплечего, снегом припорошенного, — она на миг замерла.
— Тебе чего, Савельев? — спросила она по-крестьянски именем его отца, и в её голосе Семён услышал не барскую спесь, а странное, певучее любопытство.
— Барина ищу, Наталья Федоровна, — Семён стащил картуз, и над его головой поднялся густой пар.
— Дело у меня к нему. Крайнее.
Наталья оглядела его с ног до головы. Она знала, что этот парень — младший брат того самого конокрада и видела, как он иногда провожает её взглядом в церкви.
— Тятенька на заимку уехал еще с утра, — ответила она, поправляя платок. — Демьян там баню топит, дела у них. Хочешь — иди туда, по зимнику аккурат дойдешь, не заблудишься. Только гляди, Демьян нынче не в духе, может и костылем перетянуть.
Она чуть улыбнулась, и Семёну показалось, что мороз стал не таким колючим.
— Дойду, не маленький, — буркнул он, пряча взгляд. — Благодарствуйте.
«Знаю я, какие у них дела с утра. Небось водку жрут» — подумал он про себя. Он развернулся и зашагал прочь, чувствуя спиной её взгляд. Наталья еще минуту стояла у калитки, глядя, как этот угрюмый парень меряет шагами дорогу. Было в нем что-то такое, чего не было в городских кавалерах, которых она видела в Узловой — какая-то первобытная, несломленная сила.
Семён шел быстро, почти не чувствуя веса собственных ног. Дорога на заимку была хорошо накатана тяжелыми санями с мукой, полозья которых за день отполировали наст до блеска. Вокруг стоял заиндевелый, замерший лес, и только треск ветвей от стужи нарушал мертвую тишину. Семён шел и гадал: какая нужда заставила Лементьева и Демьяна сорваться из села в самый понедельник, в начале недели? Дела явно были не из тех, что терпят до воскресной службы. Впереди показался густой белый дым — это топилась баня.
Семён вышел к заимке, когда тени от сосен стали длинными и синими. Заимка Лементьева жила своим звуком: где-то в конюшнях всхрапывали кони, звякало железо, но центром всего сейчас была баня. Она стояла чуть в отдалении, окутанная белым облаком пара, который вырывался из-под двери каждый раз, когда кто-то выходил охладиться.
У порога, на низком обрубке бревна, сидел Демьян Зотов. Он был в одном исподнем, распаренный, красный; его протез лежал рядом, прислоненный к стене, как забытое оружие. Демьян прищурился на подошедшего Семёна, и в его взгляде мелькнуло узнавание.
— Ишь ты, Савельев малец… — пробасил Демьян, вытирая лицо мохнатым полотенцем. — Наталья, значит, не обманула, прислала-таки. Чего замер? Заходи, коль пришел. Барин как раз в самом соку, доходит.
Семён, стараясь не смотреть на пустую штанину Демьяна, шагнул в предбанник. Здесь было душно, пахло вениками и старой кожей.
— Проходи, проходи, не стой на пороге, холод напускаешь, — раздался из парной густой голос Лементьева.
Семён скинул полушубок, стянул сапоги. Раздевшись, он почувствовал себя голым не только телом, но и душой перед этим местом. Он толкнул тяжелую дверь в парную.
Внутри стоял такой туман, что сначала он увидел только очертания массивной фигуры на полке. Лементьев сидел, обложившись березовыми ветками.
— А, Семён… — барин не повернул головы. — Почуял, где сила, значит? Савелий-то, небось, весь дом криком исходил, пока ты порог переступал?
Семён молчал, привалившись плечом к косяку. Жар начал давить на грудь.
— Почуял, Федор Лукич.
— Это правильно. Сила — она как пар: если её в кулаке не держать, она впустую в небо уйдет, — Лементьев наконец обернулся. — Ну, бери веники. Посмотрим, какая в тебе жила — мужичья али вольнолюбивая, как у брата твоего.
Семён шагнул к полке. В голове всё еще звучал смешок Натальи и её слова про костыль Демьяна. Он взял распаренные, тяжелые веники и начал хлестать барина по широкой, потной спине. Каждый удар отдавался в его собственных руках, и с каждым взмахом он чувствовал, как отцовские запреты и «совесть» улетучиваются вместе с этим паром.
— Хорошо… — рычал Лементьев под ударами. — С оттяжкой бей! Ты мне не только спину правь, ты мне верность свою доказывай. Кем хочешь быть у меня? Сказывай, пока я добрый.
Семён остановился на миг, вытирая пот, который застилал глаза.
— Кучером хочу. Чтобы кони — как струна. Чтобы в Узловую… и всегда при вас.
Лементьев сел, тяжело дыша, и уставился на парня.
— Кучером? А не засматриваешься ли ты, часом, на дочь мою, Наталью? — голос барина стал вкрадчивым, как скрип снега.
— Видел я, как ты в церкви на неё зенки пялил. Гляди у меня, Семён! Кровь у тебя не та, чтобы в зятья метить. Ты мне коней береги, а не девку. Понял ли?
— Понял, Федор Лукич, — глухо ответил Семён, и внутри у него что-то окончательно надломилось, превращаясь в твердый, холодный камень. — На Наталью Федоровну я не претендую. Мне работа нужна.
— Вот и ладно. Заночуй здесь, а завтра поутру Демьян тебе выездных покажет. Будешь моими глазами в Узловой.
Савелий Федотович не выдержал неизвестности. Промаявшись в пустой избе до самых сумерек и не выдержав слез Аксиньи, он запряг свою старую, белую с темной спиной лошадь. Пять верст по январскому зимнику на лютом морозе — путь невеликий, но для старика, чье сердце было выжжено обидой и страхом, эта дорога казалась бесконечной. Телега скрипела на перекатах, полозья визжали по насту, а Савелий всё погонял кобылу, шепча: «Верну... силой притащу...»
На заимку он въехал, когда баня уже остывала, а над постройками висел густой иней. Савелий нашел сына у конюшен, где тот стоял рядом с Демьяном Зотовым, разглядывая лементьевских рысаков.
— Семён! — выкрикнул отец, не слезая с телеги. Голос его на морозе дрожал и срывался. — А ну, лезь в сани! Мать глаза выплакала! Домой, слышь, кому сказано!
Семён медленно обернулся. В свете фонаря его лицо, еще красное после бани, казалось каменным. Он посмотрел на отца, на его старую, худую лошадь, на дряхлую телегу — и этот контраст с рысаками Лементьева, которые стояли за его спиной, окончательно его ожесточил.
— Не поеду я, тятя, — глухо, но твердо ответил Семён. — Я теперь у Федора Лукича в людях. По договору.
— Какому договору?! — зашелся в кашле Савелий. — Душу ты продал, а не договор подписал!
Демьян Зотов, стоявший рядом и опиравшийся на свой костыль, желчно усмехнулся:
— Не шуми, Федотыч. Парень в гору пошел. Не мешай ему.
Савелий, поняв, что словами не взять, полез было с телеги, хотел схватить сына за плечо, но Семён сам шагнул навстречу. Он не ударил, нет — он просто взял отца за руки, и старик почувствовал в ладонях сына ту самую «пугающую силу», от которой ранее пошатнулся в избе.
— Поезжай домой, тятя, — сказал Семён, почти силой усаживая отца обратно на солому. — Скажи мамане, что жив я. Буду по праздникам заходить.
Савелий смотрел на сына и не узнавал его. Перед ним был чужой человек,
«барин кучер». Старик безнадежно махнул рукой, вожжи захлестнули спину кобылы, и телега, взвизгнув, тронулась обратно в Касатоновку. Савелий ехал эти пять верст, не чувствуя холода, глядя в темную спину своей лошади и понимая, что привез он с заимки не сына, а только осознание того, что семья Капустиных окончательно раскололась.
После тяжелого пара и того судьбоносного разговора в парной, Семёна определили на ночлег в сенях. Жар еще бродил по его жилам, голова гудела. В сенях стояла низкая деревянная кровать, застеленная всяким тряпьем. Он надел на кальсоны обратно свитер и штаны и лег, подложив под голову старую подушку. Накрылся пуховым одеялом. Сон не шел. За тонкой перегородкой, в горнице, глухо рокотали голоса. Семён замер, прижавшись ухом к холодным бревнам.
— Вагоны с грузом пропадают. Ить тио. Где-то в пути до Николаевска. — говорил Федор Лукич.
Семён затаил дыхание: «вот оно что? Груз пропадает?! Так вот зачем им баня понадобилась, — догадался Семён. — Глаза друг другу замыливают, чтоб никто не понял, о чем шепчутся».
Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри разрастается холодный азарт. Завтра он возьмет вожжи, завтра он повезет барина в Узловую, в самое сердце этой тайны. Теперь он знал больше, чем ему полагалось по чину, и это знание жгло его сильнее, чем лементьевский веник.
Рассвет еще не прорезал небо, когда Демьян Зотов заорал, бесцеремонно скинул со спящего Семена одеяло, под которым он забылся тревожным сном.
— Вставай, Сенька! Кони заждались. Барин уже на ногах.
Семён вскочил, толком ещё ничего не понимая. В темноте сеней Демьян казался огромной зловещей тенью. Слышно было, как снаружи, во дворе, уже поскрипывает наст под тяжелыми шагами барина и всхрапывают кони.
— Соберись, малец, — уже тише, но жестче добавил Демьян, нависая над ним. — Помнишь, вчерашний разговор? Сегодня твой первый выезд. Если вожжи упустишь или на станции лишнее сболтнешь — пеняй на себя. На Узловую идем. Понял?
— Понял, — буркнул Семён, быстро натягивая сапоги. В голове стояли слова барина: «вагон тот надо найти...»
К крыльцу выкатили широкие, обитые кожей сани. Из дома вышел Лементьев, в тяжелой волчьей шубе, массивный и грозный. Он молча сел на заднее сиденье, утонув в мехах. Демьян с трудом втиснулся рядом, пристроив свой протез поверх ковра.
— Пошел! — коротко бросил Лементьев.
Семён взобрался на козлы. В руках он сжимал новые вожжи, тугие, пахнущие свежей кожей. Он почувствовал, как огромная сила двух коней передается ему через эти ремни.
— Но-о, милыя-я-я! — крикнул он, и сани, сорвавшись с места, легко заскользили по укатанному зимнику.
Дорога на Узловую летела навстречу. Семён правил уверенно, удерживая рысаков в ровном, мощном беге. Лес по сторонам стоял как стена, заваленный снегом по самые верхушки. Он видел в зеркальных отражениях замерзших луж на дороге свое отражение: прямой, с волевым лицом, на козлах самого богатого человека в округе.
Мысли Семёна совпали с мыслями Лементьева. Под подозрением был один лишь Арсений Юдин.
...Двое суровых мужиков в потертых тулупах, пропахших махоркой и тайгой, давали инструкции. Один из них достал из-за пазухи сложенную вчетверо карту:
— Вот, Арсений Николаевич, место. Село Касатоновка, на реке Гремучей. А вот — станция Узловая, в двух верстах от села. Места глухие, Лементьев там бог и царь.
Юдин, прижимая к груди свои три связки книг, внимательно слушал.
— Задача твоя проста, — продолжал второй мужик, тот, что помоложе. — Годик проведешь в селе, подживешься и как уже полноправный деревенский, в лесную артель иди, там барин Лементьев лес рубит. В его деревню ты и поедешь. Дадим тебе тарантас и деньги. Они за жильё старушке. Она тебя примет. Деньги будут паролем. В Узловой устройся непременно учетчиком. Писать в журнал груз, номер вагона, место назначения. Там все несложно, научишься. На другую должность не соглашайся. К тебе будет приходить наш человек, машинист. Там специальные жетонщики тебе будут давать наши люди, кто на вагонах. Они тебе все объяснят....
В конторке было тихо, пахло чернилами. Юдин сидел над журналами, когда дверь с грохотом распахнулась. Лементьев вошел, сминая в кулаке телеграфный бланк. Лицо его было серым.
— Ты посмотри, Арсений, что из Новониколаевска пишут, — барин швырнул бумагу на стол. — Платформа четыреста тридцать шестая не прибыла. Нет её, понимаешь? В Узловой в состав ставили, а в Николаевск пришел порожняк под другим номером.
Юдин спокойно прочел депешу. Он знал, что Матвей отцепил платформу еще ночью по данному ему им жетону.
— Федор Лукич, так я же его сам в тупик велел отставить, — спокойно соврал Юдин.
— Жандармы Пыжикова на путях дежурили, весы готовили. А у нас в четыреста тридцать шестом — перегруз двойной. Я его от греха подальше придержал. Думал, ночью отправим, когда патруль уйдет.
— Жандармы, говоришь… — пробасил барин, и голос его стал глухим, опасным. — Придержал, значит. — Он тяжело опустился на стул, подмяв под себя полу шубы. —
— Ты, Арсений, больно умен стал. Всюду у тебя глаза, везде уши. Пыжикова ты караулишь, весы жандармские считаешь… А я вот думаю: не много ли ты на себя берешь? Ты у меня — учетчик, а не адвокат в суде.
Барин исподлобья глянул на Юдина, и в глазах его блеснула старая, волчья хитринка:
— Ладно. Коли вагон из-за перегруза в тупике — завтра к ночи он в Николаевске должен быть. Сам с Матвеем договаривайся, сам маневры делай. Но если жандармы его всё-таки взвесят — я скажу, что ты сам, по своей воле, веса занижал. Понял? Каторгу один топтать будешь.
Юдин только кивнул, поправляя смятую рубаху. Его лицо оставалось спокойным.
— Понял, Федор Лукич. Всё сделаю.
— Иди, — Лементьев махнул рукой, отворачиваясь к окну.
— Гляди у меня, Арсений. Гнида ты грамотная, а гнид я давить привык.
Барин вышел из конторки, тяжело ступая по олифовым скрипучим доскам.
— Коней правь. В Касатоновку едем. —крикнул он Семёну.
Лементьев в санях молчал, кутаясь в тяжелую шубу. Он и не замечал, как с конца одиннадцатого года вокруг него стала сужаться петля. Со временем Пыжиков-младший стал строчить доносы в Новониколаевск намного чаще. Жандармы на путях стали гостями привычными.
Барин думал, что борется с полицией и соседом. Он верил, что Юдин — его верный щит, прикрывающий грехи в накладных. А на деле подпольщики просто использовали Пыжикова как дымовую завесу. Раз в месяц Юдин сам выбирал нужную платформу и передавал машинисту Матвею жетон с номером вагона, который следовало отвести с путей. Учетчик специально вписывал в накладные заниженный вес груза, дабы барин экономил на отправках. Лементьев на этом перегрузе жирел, к прибыли привыкал, а потому и проверять Юдина перестал — боялся сам на свои же махинации нарваться.
Раз в месяц Матвей, получив от Арсения жетон, отцеплял платформу и отводил на запасные пути при въезде в Новониколаевск. Там вагон разгружали наполовину для нужд подполья, а через три дня машинист возвращал его в Узловую. Лементьев поначалу бесился, летал на станцию с каждой депешей, но Юдин вкрадчиво пел про жандармские «проверки» и «спасение от ареста». Барин, погрязший в обмане с весом, в конце концов сдался. Он просто плюнул на эти пропажи, вписав их в неизбежные убытки. Он доверился грамотному учетчику, не подозревая, что его собственная жадность и есть тот самый фитиль, который уже догорает. А в тот день барин ещё был уверен, что такого больше никогда не повторится. Он верил, что этот вагон скоро отыщут.
— Гони, Семён! — крикнул он из-под мехов.
— Но-о, родимые! — Семён ударил кнутом.
А в следующей главе произойдет некий экскурс в будущее. Будет рассказано о взаимоотношениях Семёна с племянником Фрола Гуся в разные эпохи; их раздорах из-за девушки.