Зной пришел в город в июльскую пятницу. Тамара вытирала руки о полотенце, закончив мыть посуду после позднего завтрака, когда тишину квартиры разорвала трель телефона. На дисплее мигало: «Ольга». Голос в трубке был не голосом, а сдавленным, хриплым стоном, в котором слышался животный ужас, от которого холодели кончики пальцев.
– Тома… Ты можешь… приехать? Забрать нас, пожалуйста. Сейчас, он ушел, но он вернется, я знаю…
– Оля, что случилось?! Где ты?
– Андрей… Он меня… – в трубке послышался заглушенный звук, будто рыдание, задушенное горстью. – Он избил меня и Мишу толкнул, малыш упал, плачет… У меня нет сил, Томочка, забери нас, мы больше не можем здесь оставаться…
Слово «избил» ударило по сознанию с леденящей конкретностью. Тамара даже не стала переспрашивать, не стала задавать глупых вопросов, она просто сорвалась с места и крикнула мужу, Сергею, который в соседней комнате что-то паял, уткнувшись в платы:
– Сережа, поехали скорей к Оле, там кошмар!
Дорога через весь задыхающийся от жары город казалась бесконечным туннелем. Сергей, всегда сдержанный и молчаливый, крутил руль, изредка бросая короткие, рубленые фразы, каждая из которых была похожа на обвинительный приговор:
– И что, полицию она, конечно, не вызвала? Опять будем разгребать чужое дер.ьмо?
– Не знаю, Сереж, она просто сказала «приезжай», в голосе была паника.
– Скорая была? Побои надо снять? Или опять эти сказки про «стыдно» и «что люди подумают»? – причиной его тона была давняя неприязнь к Ольге, которую он считал вечной жертвой и провокатором собственных несчастий. – Ребенка тоже не осмотрели? Он его как толкну?
Тамара не отвечала, она просто сжимала в руках приготовленную на всякий случай аптечку и смотрела в окно.
У невзрачной пятиэтажки на самой окраине, в районе, который в народе звали «Крысиным углом», было пустынно и тихо. Они даже не успели полностью остановиться, как из черного проема подъезда выскочила фигура. Ольга. На ней были старые домашние шорты и растянутая футболка, на руках, прижав к себе мертвой хваткой, она держала завернутого в тонкий плед двухлетнего Мишу. В другой руке болтался набитый до отказа пакет, из которого свешивалась детская пижамка.
Лицо Оли… Лицо было самым ужасным. Правый глаз полностью заплыл, превратившись в багрово-синюю щель, левая скула была располосована вздувшимся кровоподтеком, похожим на гнилой плод, а нижняя губа была разбита и опухла. Она метнулась к машине, дико озираясь по сторонам.
– Быстрее, быстрее уезжаем, он может вернуться! – ее голос был хриплым шепотом, полным страха.
Открыв заднюю дверь, Ольга ввалилась внутрь, тяжело дыша, придавив собой хныкающего, испуганного ребенка.
– Поедем к нам, – тихо сказала Тамара, оборачиваясь к подруге. – Все будет хорошо, Оль. Все наладится.
– Ничего не наладится, – глухо, сквозь стиснутые зубы, проговорил Сергей, резко выруливая на пустую дорогу. – Оля, надо было сразу ментов вызывать и «скорую». Пока все свежее. Ребенка врачу обязательно показать и заявление написать. Иначе он снова будет измываться. Ты это понимаешь?
Ольга, уткнувшись лицом в волосы сына, лишь мотала головой, давясь слезами.
– Нельзя… Он сказал… он клялся, что если я хоть раз на него заяву накатаю, он найдет моих родителей на даче и… он не блефует, Сереж. У него друзья, он все равно выкрутится, а потом придет и убьет. Насмерть! Он так и сказал: «Закопаю в лесу, и никто не найдет». Я его боюсь.
– Чушь полная, – отрезал Сергей, но спорить не стал. Его пальцы нервно сжимали руль, суставы побелели. Он ненавидел эту иррациональную, патологическую трусость, ненавидел ситуацию, в которую его втянули против воли.
Первые несколько дней в их просторной, но все же не рассчитанной на такое количество людей трешке, царила атмосфера похоронного бюро. Ольга металась между приступами истерического плача, когда она взахлеб рассказывала жуткие подробности побоев, и полной апатией, когда она просто сидела на краю разложенного дивана в гостиной, уставившись в одну точку, не реагируя ни на что. Миша, тихий и запуганный малыш, плохо спал, вздрагивал от любого звука и постоянно просился на руки.
Сергей стал призраком в собственном доме – он уходил на работу на рассвете и возвращался за полночь, а если и появлялся дома, то закрывался в комнате, отгородившись от всего мира наушниками и монитором. Его молчание было очень многозначительным.
На четвертый день, когда синяк на лице Ольги начал желтеть и сходить, а паника поутихла, Тамара, варившая на кухне суп, осторожно завела разговор:
– Оль, нужно что-то решать. Хоть начать процедуру развода. Пока он еще не опомнился и не понял, что ты не вернешься. Мы поможем тебе с документами, с юристом.
– Развод? – Ольга посмотрела на нее удивленными глазами. – А он даст? Куда я с Мишкой пойду? Работу я бросила, когда родила, он не разрешал. Денег нет ни копейки. Квартира – его, там прописан только он. Мои родители… с ними я не общаюсь после замужества. Мне некуда идти, Тома. Вообще некуда.
– Но жить с ним ты же больше не сможешь! После такого!
– А здесь? – в голосе Ольги вдруг прозвучала отчетливая нота чего-то, что заставило Тамару внутренне насторожиться. Это была не просьба, а уже почти робкая претензия. – Здесь же можно пожить? Пока я в себя приду? Пока найду какую-то работу? Вы же нас не выкинете? Нам идти-то некуда, ты сама понимаешь.
– Конечно, нет, – автоматически, из жалости, ответила Тамара, но где-то глубоко в душе что-то неприятно екнуло, как будто дверь в темную комнату приоткрыли и оттуда потянуло сквозняком.
Они съездили к юристу, подали заявление на развод. Ольга говорила тихо и путано, ее руки дрожали, когда она подписывала бумаги. Выходя из холодного казенного здания на солнечную площадь, она сделала глубокий, преувеличенный вдох, будто глотнула свободы.
– Вот, подала. Теперь начинается новая жизнь. Спасибо вам огромное, вы мне как родные. Без вас я бы пропала.
Но «начинать новую жизнь» Оля, судя по всему, не спешила. Прошла неделя, потом вторая. Ольга прочно обосновалась на раскладном диване в гостиной, постепенно превратив большую комнату в подобие своей прежней квартиры: повсюду валялись детские погремушки, пачки памперсов, тюбики с кремами, ее растянутые домашние кофты. Миша, поначалу тихий, начал оттаивать и проявлять характер избалованного, нервного ребенка, привыкшего к хаосу. Он раскидывал игрушки, стучал ложкой по столу, требовал постоянного внимания и закатывал истерики, если чего-то не получал. Оля же как будто вошла в состояние комфортной спячки. Целыми днями она сидела, уткнувшись в экран своего смартфона, листая соцсети, изредка отвлекаясь, чтобы пообщаться с сыном, но в основном предоставляя ему самому развлекаться, пока Тамара готовила на всех, убирала и стирала горы появившегося чужого белья.
Сергей лопался от злости, как перегретый паровой котел. Их вечерние разговоры в спальне стали сводиться к одному.
– Ты долго еще собираешься содержать эту… вечную страдалицу и ее ребенка-вредителя? – шипел он, стараясь говорить тихо, но голос срывался. – Она, как дома устроилась! Видела, что она мою зарядку для телефона себе забрала, без спроса! Командует, как у себя дома, по шкафам шарится!
– Сережа, у нее же ничего нет, она в панике тогда была…
– Две недели в панике?! Она уже расслабилась! Она не гость, она жилец, на постоянной основе! И, что характерно, ноль движений! Работу искать начала? Хоть газету с вакансиями открывала, в интернете смотрела? Нет! Она жрет нашу еду, портит нашт вещи и ноет про несчастную судьбу! Я устал, Тома. Я по своей квартире ходить боюсь – то машинка под ногами валяется, то следы от сока на полу! Это мой дом, черт возьми!
Тамара пыталась осторожно говорить с Ольгой. Так, между делом.
– Оль, вот в том супермаркете недалеко, кассиров ищут, график посменный, можно договориться…
– Ой, Том, да я же с Мишкой сижу… Он без меня никуда. Да и вид у меня еще… не очень, – она касалась пальцами почти сошедшего желтоватого пятна, как будто это была инвалидность, а не проходящий синяк.
– Может, на удаленку?
– Надо поискать, обязательно. Как время появится.
Время у нее было. Его было океан. Но она тратила его на сериалы, на болтовню по телефону со старыми подругами, которым жалостливо рассказывала, как ее приютили добрые люди, на бесцельное блуждание по интернету. Она стала позволять себе все больше. Как-то раз Тамара застала ее за тем, что она, не спрашивая, открыла шкаф и примеряла ее летнее платье.
– Ой, я просто… посмотреть, – смутилась Ольга, но не сильно. – Очень красивое. Тебе, наверное, уже мало? Может, мне отдашь? Мне же не в чем ходить.
В другой раз она заявила за завтраком:
– А у вас, Томочка, йогурт не очень вкусный, мы с Мишкой привыкли к «Растишке». Не могли бы в следующий раз его купить?
Ее тон постепенно менялся от просящего на ожидающий, а потом и на слегка требовательный. Она перестала убирать за собой и ребенком. Гора грязной посуды после их завтрака могла лежать до вечера, пока Тамара, скрепя сердце, не мыла ее. Разлитый сок вытирался не сразу, а когда «будет время». А однажды, когда Тамара, уставшая после работы, прилегла отдохнуть, Оля разбудила ее криком:
– Тома, а принеси мне, пожалуйста, воды и аспирин. У меня голова раскалывается, встать не могу.
Это была уже не просьба о помощи, а проверка границ. Испытание на прочность.
Кульминация наступила в субботу. Сергей, наконец-то решивший провести выходной дома, уселся в кресле, чтобы посмотреть давно отложенный фильм. Ольга, как ни в чем не бывало, устроилась рядом на диване, включив на своем ноутбуке какой-то сериал на полную громкость. Миша бегал вокруг, играя в машинки. Сергей вежливо попросил сделать потише. Ольга надула губы, но убавила звук. Через полчаса Миша, разыгравшись, с размаху запустил свою большую пластмассовую грузовую машину прямо в экран телевизора. Раздался глухой стук, и на матрице образовалась мертвая паутина трещин.
В комнате повисла тишина. Сергей медленно, очень медленно поднялся с кресла. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, каменным.
Оля вскочила, схватила сына:
– Ой, Мишенька, что же ты натворил! Сережа, прости, он же не специально! Он маленький еще, не понимает!
– Маленьких надо воспитывать и присматривать за ними, а не зависать целыми днями в интернете, – с яростью произнес Сергей. – И ты давно села на нашу шею и свесила ноги, забыв, что она здесь не хозяйка, а гостья. Причем гостья крайне наглая и неблагодарная.
– Я не наглая! – всплеснула руками Ольга, и ее голос сразу же сорвался на визгливую, истеричную ноту. – Мы же несчастные! Нам некуда идти! Вы – единственные близкие люди, а вы… вы как он! Только тираните нас словами! Вы видите, что мы пережили?!
Эта фраза, это сравнение с ее мужем-садистом, стало последней каплей. Все, что копилось в Сергее неделями, вырвалось наружу одним мощным, сокрушительным потоком.
– Как ОН?! – заревел он так, что задрожали стекла. – Ты смеешь сравнивать?! Мы тебя, блин, спасли! Кормим, поим, кров дали! А ты что? Устроилась на постой навсегда? Работу искать не хочешь, по дому помогать не хочешь, ребенка воспитать не можешь! Ты потребитель, Ольга! И самый мерзкий сорт – потребитель под маской жертвы! Хорошо! Завтра же ты идешь в соцзащиту и требуешь временное жилье! Идешь на любую работу! Уборщицей, посудомойкой, хоть грузчиком! И через неделю я не хочу видеть тебя и твоего вандала в своем доме! Понятно?! Иначе я сам, своими руками, вышвырну твои пакеты на лестничную клетку и поменяю замки! А если попробуешь сопротивляться – вызову полицию и сообщу о самоуправном вселении и порче имущества!
Он стоял, склонившись над ней, его лицо было искажено настоящей, неподдельной ненавистью. Не к ней как к человеку, а к той роли, в которую она вжилась. Миша заревел навзрыд. Оля смотрела на него, и в ее глазах наконец-то промелькнул не наигранный, а настоящий страх. Но не страх перед мужчиной, а страх потерять эту насиженную, теплую берлогу.
– Тома! – завопила она, обращаясь к подруге. – Да останови ты его! Как он может так обращаться с человеком, который пережил ад?!
Тамара медленно подошла. Она смотрела не на следы побоев, а прямо в глаза Ольге. И видела там не боль, а злость, обиду и холодный расчет.
– Я знаю, Оля, что ты пережила, – сказала Тамара устало. – И я привезла тебя сюда. Дала все, что могла. Но Сережа прав, ты перестала быть жертвой и превратилась в нахлебницу. Завтра начинаешь искать жилье. Мы поможем с первым взносом за аренду. Но через неделю тебя здесь не должно быть.
Оля смотрела на них, и ее лицо исказила гримаса самой горькой, самой несправедливой обиды, какую только можно представить. Она ничего не сказала, лишь, всхлипывая, утащила сына в гостиную.
Но после того разговора уверенная, почти хозяйская расслабленность Оли исчезла. Она стала тихой, суетливой. Действительно пошла в соцслужбы, начала обзванивать объявления. Тамара, стиснув зубы, дала ей некую сумму – не подарок, а в долг. Отношения, разумеется, были уничтожены. От былой жалости не осталось и следа.
Ровно через неделю Ольга уехала. Молча, не попрощавшись, швырнув в сумку все вещи, которые за время проживания «позаимствовала» у Тамары.
Когда дверь за ней закрылась, Сергей вышел из кабинета, прошел на кухню, сел за стол и выдохнул, выпуская из легких, казалось, весь накопленный за эти недели яд.
– Наконец-то. Я уже начал подумывать о том, чтобы реально вышвырнуть ее.
– Она теперь будет нас ненавидеть, – без интонации произнесла Тамара, глядя в окно на пустую детскую площадку.
– И пусть. Понимаешь, – он посмотрел на жену, – есть помощь, а есть потворство. Мы перешли грань. Жалость – штука опасная. В малых дозах – лекарство, а в неумеренных – яд, который калечит и того, кого жалеют, и того, кто жалеет. Она не хотела спасаться, она хотела, чтобы за нее все сделали. И чуть не получила это.
Тамара молча кивнула. Муж был циничен, жесток в своих формулировках, но абсолютно, на сто процентов прав. Иногда милосердное, это не протянуть руку, чтобы вытащить, а резко и четко отдернуть свою, которую уже начали использовать как костыль. Чтобы человек, наконец, встал на свои, пусть и шаткие, ноги или упал. Но это уже был бы его выбор, его ответственность.