В иудейской традиции существует чёткое разделение животных на чистых и нечистых. Чистым признавался скот, обладающий двумя обязательными признаками: раздвоенными копытами и умением жевать жвачку.
Жвачка здесь — не просто физиологическая деталь. Это символ глубинного пищеварения, способности возвращаться к съеденному, вторично его осмысливать, извлекать суть. Эстетически это не самый приятный процесс, но именно он стал маркером чистоты.
Таким образом, критерии чистоты двоятся:
- Внешний, явный (раздвоенные копыта) — то, что видно с первого взгляда.
- Внутренний, скрытый (жвачка) — то, что требует времени и наблюдения, чтобы быть обнаруженным.
Внешний признак — это быстрый, но негативный фильтр. Нераздвоенное копыто сразу говорит о нечистоте. Но раздвоенное копыто ещё ни о чём не говорит. Чтобы подтвердить чистоту, нужно заглянуть глубже, увидеть процесс внутренней переработки. Нужно удостовериться, что «рот до отрыжки был пуст» — то есть, что эта глубина подлинна, а не симулирована.
И вот мы подходим к классическому примеру — свинье.
С библейской точки зрения, это животное — ходячий парадокс и символ высшего лицемерия. Внешне она безупречна: её копыта аккуратно раздвоены. Она демонстрирует всю видимую атрибутику чистоты. Но стоит копнуть глубже — под слой вкусного сала и мяса — и мы обнаруживаем, что её желудок не приспособлен для жвачки. Её отношение к «пище» — будь то еда или, в переносном смысле, опыт — поверхностно, потребительски, без глубинного усвоения. Она соответствует форме, но полностью лишена сути. Поэтому она — нечиста.
Как бы нам ни хотелось верить в лучшее, ту же самую анатомию можно обнаружить и среди людей. «Слишком хороший» человек, особенно демонстративно хороший, — это зачастую именно такая «духовная свинья». Его «раздвоенные копыта» — это безупречные манеры, правильные слова, показное милосердие, имидж порядочности. Всё, что можно проверить поверхностным взглядом и что сразу вызывает доверие.
Но за этим красивым фасадом часто скрывается полная неспособность к «жеванию жвачки» — к внутренней, трудной, невидимой работе души. К сомнению в собственной правоте, к переживанию вины, к глубокому усвоению уроков, к способности возвращаться к своим поступкам и переосмысливать их. Его «доброта» — это потребление социального одобрения, а не результат внутренней переработки опыта и боли мира. Она не имеет корней, а значит, в критический момент она обратится в свою противоположность или просто испарится, обнажив духовную пустоту.
Именно поэтому слишком хороших людей стоит остерегаться. Не потому, что доброта плоха, а потому, что подлинная, глубокая доброта редко бывает «слишком» заметной и удобной. Она, как правило, имеет шрамы, сомнения и следы внутренней борьбы. Она прошла через «жевание жвачки» — через трудное переваривание жизненной горечи. А тот, кто демонстрирует лишь безупречные «раздвоенные копыта» добродетели, но лишён её внутренней пищеварительной системы, в итоге оказывается самым опасным существом. Ибо он предаст не по злому умыслу, а по самой своей природе — природе потребителя чужих ожиданий, не способного переварить их в нечто настоящее.
Самые живучие скелеты, действительно, часто прячутся в самых красивых гробах. Искусство распознавания — это умение отличить раздвоенное копыто от подлинной жвачки. То есть, внешнюю форму благочестия — от внутреннего, часто некрасивого, но честного процесса становления человеком.