Эта квартира не понравилась мне сразу. Переступив порог, я почувствовала не холод, а какую-то вязкую тяжесть воздуха, будто он был пропитан чужой, давно застывшей болью. Но прагматизм победил интуицию: трехкомнатная «брежневка» в самом центре мегаполиса продавалась по цене захудалой двушки на задворках окраины. Мы сочли это огромной удачей.
Квартира предназначалась для дочери. Съемное жилье превратилось в бесконечный сериал: то хозяйка-шпионка, запрещавшая дышать после восьми вечера, то подозрительный сосед, проявлявший нездоровый интерес. Риелтор соловьем разливалась о «престижном доме для преподавателей» и «интеллигентном окружении». Те, кто остался от «первого эшелона», действительно жили рядом, но это была интеллигенция, опаленная временем и одиночеством.
Внутри нас встретил затхлый запах старой бумаги и лекарств. Стены напоминали слоеный пирог из обрывков обоев разных эпох. Мое внимание привлекла крошечная иконка, пришпиленная к косяку на высоте метра — странно низко, будто для ребенка или кого-то, кто уже не мог подняться с колен. На вопрос о прежних жильцах риелтор ответила, что здесь обитала престарелая дама, в прошлом — выдающийся хирург-кардиолог.
В темной кладовке, на самодельных полках из потемневшего дерева, ровными рядами стояли тяжелые коробки с тиснением: «Государственный архив ***ской области». Внутри — сотни рукописей, исписанных мелким, бисерным почерком. Наследники почему-то их не забрали. Мы решили пока не трогать этот хлам — рука не поднялась выбросить чужую жизнь, не разобравшись.
Аура жилья угнетала. Знаете это чувство, когда хозяин дома молчит, но всем своим видом показывает: ты здесь лишний? Вот в таком месте мы и поселили свою дочь вместе с ее кошкой Фросей.
Вскоре выяснилось, что «интеллигентный дом» — это тихий сумасшедший дом. Рядом жила высокообразованная дама со стариком-отцом, бывшим кандидатом химических наук. Она разводила кошек, а он их методично травил самодельными составами. Сверху обитала бывший преподаватель анатомии, которая могла среди ночи выйти на лестничную клетку с голой грудью и устроить скандал на ровном месте.
В квартире тоже начались странности. Дочь, всегда энергичная в университете, дома становилась бледной и вялой. Фрося, котенок-попрыгунья, изменилась до неузнаваемости. Когда дочь возвращалась домой, кошка не бежала навстречу, а сидела на пороге с дикими глазами и поднятой дыбом шерстью, глядя в пустоту коридора.
По ночам из комнаты без ремонта доносился глухой перестук пустых банок. Дверь кладовки открывалась сама собой, причем иногда изнутри защелкивалась на шпингалет. Пиком ужаса стала новая гладильная доска: дочь нашла её посреди комнаты с вывернутой в обратную сторону стальной ножкой. Словно чьи-то нечеловечески сильные руки скрутили металл, как солому.
Однажды около полуночи дочь позвонила мне в истерике. Трясясь от страха, она рассказала, что, услышав шевеление в темноте, просто начала щелкать фотоаппаратом в пустоту. На снимках проступил силуэт. Это был мужчина. Совсем не наш современник: тонкие закрученные усы, лихой кудрявый чуб, подобие папахи. Красивое лицо, если бы не взгляд — бессмысленный и злобный. Один глаз смотрел в объектив, а другой... он будто вытекал темной тенью из орбиты. Он был прострелен.
Дочь вбила в поиск фамилию бывших владельцев. Оказалось, кардиолог была вдовой профессора истории, который всю жизнь писал труды о белоказаках Гражданской войны. Те коробки в кладовке были набиты рукописями — признаниями в казнях, описаниями пыток и лишений, которые он записывал со слов очевидцев еще в 60-е годы. Это были жуткие вещи, о которых не писали в учебниках. Пазл сложился: на фото был именно такой «персонаж» из его архивов.
Дочь начала изучать бумаги и в одной из тетрадей нашла карандашный набросок: те же черты, те же усы. Мы решили немедленно избавиться от архива. Наш знакомый юрист из Москвы, увлекавшийся историей, ничуть не удивился рассказу. Он посоветовал: «Проверьте комнату. Профессор мог забрать какую-то личную вещь того человека без спроса. Возможно, «хозяин» её ищет».
Ремонт мы начали в тот же месяц. Срывая старые доски пола в углу, я заметила нечто. Между лагами, в слое вековой пыли, лежал маленький, но необычайно тяжелый нательный крест. Он оброс грязью так, что его легко было принять за мусор.
Мы не стали его чистить — просто отнесли в ближайшую церковь. Коробки с рукописями в тот же день вывезли в Государственный архив, куда они и должны были попасть давным-давно. Как только последняя коробка покинула квартиру, тяжесть исчезла. Фрося впервые за долгое время растянулась на солнечном пятне посреди комнаты и уснула спокойным сном.