Звон серебряной ложечки о фарфоровое блюдце в утренней тишине звучал как набат. Этот звук, монотонный и требовательный, уже пять лет служил для Веры сигналом к началу ежедневного марафона. Она замерла в коридоре, сжимая в руках тяжелый поднос, и на секунду прижалась лбом к прохладным обоям, пытаясь унять дрожь в руках.
— Верочка! — голос из спальни доносился слабый, дребезжащий, специально истонченный до жалобного скрипа. — Каша остывает. Ты же знаешь, мой желудок не принимает холодную пищу. Это для меня равносильно яду.
Вера глубоко вздохнула, натянула на лицо дежурную улыбку и толкнула дверь. В комнате царил вечный полумрак: плотные шторы были задернуты, чтобы «солнце не резало больные глаза». Посреди этого будуара, обложенная горой подушек, возлежала Ираида Павловна.
— Доброе утро, мама, — Вера поставила поднос на столике, стараясь не задеть многочисленные пузырьки с лекарствами, половина из которых была просто витаминами. — Вот ваша овсянка, протертая, как вы просили. И чай с мелиссой.
Свекровь приподнялась на локте, морщась от наигранной боли. Её лицо, полное и румяное вопреки годам «заточения», выражало вселенскую скорбь. Она придирчиво осмотрела тарелку, ткнула ложкой в вязкую массу и тяжело вздохнула.
— Густовата, Вера. Снова густовата. — Ираида Павловна посмотрела на невестку с укоризной. — Я же просила консистенцию легкого крема. Как мне это глотать? У меня же спазмы пищевода от волнения за сына.
В комнату заглянул Олег, на ходу завязывая галстук. Вид у него был помятый и виноватый — вечный вид человека, разрывающегося между капризной матерью и уставшей женой. Он подошел к кровати и поцеловал мать в напудренный лоб.
— Мамуль, ну не ругайся. Вера старалась. Она встала в пять утра, чтобы все успеть перед работой.
— Старалась... — протянула свекровь, закатывая глаза. — Я все понимаю, сынок. У Веры карьера, отчеты, дедлайны. А я... я — отработанный материал. Хрупкий цветок в бетонных джунглях, брошенный увядать в четырех стенах. Лежу тут, не чувствую ног, обуза для молодых.
Вера почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Пять лет назад, сразу после свадьбы, Ираида Павловна внезапно упала в обморок и заявила, что ноги её не держат. Врачи не нашли патологий, но свекровь так натурально рыдала и ползала по ковру, что Олег поверил безоговорочно.
— Мама, мы делаем все возможное, — тихо, но твердо сказала Вера, поправляя сбившееся одеяло. — Я работаю на двух ставках, чтобы оплачивать вам лучшие препараты и массажиста. Мы не были в отпуске пять лет.
— Попрекаешь? — Ираида Павловна мгновенно сменила тактику, и в её голосе зазвенели слезы. — Куском хлеба попрекаешь инвалида? Свекровь 5 лет притворялась парализованной, чтобы я носила утки, а теперь, когда я совсем ослабла, ты считаешь каждую копейку?
— Я не попрекаю, я констатирую факты. Мне пора бежать, иначе я опоздаю на совещание.
Вера резко развернулась и вышла из комнаты, чувствуя спиной тяжелый, ненавидящий взгляд «больной». Она быстро оделась, схватила сумку и выскочила в подъезд, жадно глотая прохладный воздух, пропитанный сыростью и запахом чужой сигареты.
На улице моросил мелкий, противный дождь. Вера добежала до остановки, втиснулась в переполненную маршрутку и только через три остановки, когда полезла в сумку за проездным, поняла страшное. Флешка с годовым отчетом осталась в домашнем ноутбуке.
Без этого отчета на совещании делать нечего. Это увольнение.
Вера выскочила на следующей остановке, чертыхаясь про себя. Возвращаться — плохая примета, но выбора не было. Она поймала такси, потратив последние наличные, и через двадцать минут уже входила в свой подъезд.
Лифт, как назло, снова не работал. Вера поднималась на седьмой этаж пешком, и с каждым пролетом её тревога нарастала. В подъезде было на удивление тихо, но когда она подошла к своей двери, то услышала странные звуки.
Это была музыка. Громкая, ритмичная, с басами, от которых, казалось, вибрировала дверная ручка.
«Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех!»
Алла Борисовна Пугачева пела с такой мощью, словно давала концерт прямо в их гостиной. Вера нахмурилась. Может, они забыли выключить телевизор? Или соседи сошли с ума?
Она достала ключи. Замок открылся бесшумно — Олег недавно смазал петли, единственное полезное дело за полгода. Вера тихо вошла в прихожую и замерла.
Музыка гремела из комнаты свекрови. Дверь была распахнута настежь.
Вера сняла мокрые туфли и на цыпочках прошла по коридору. В нос ударил резкий, совершенно неуместный здесь запах — смесь дорогих духов (тех самых, французских, которые Вера берегла для особых случаев) и жареного мяса.
Она осторожно выглянула из-за косяка и прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.
Посреди комнаты, сдвинув тяжелое кресло ногой (той самой, якобы бесчувственной), плясала Ираида Павловна. На ней не было привычной фланелевой ночнушки. Она облачилась в Верино лучшее шелковое кимоно, подпоясавшись золотым шнуром от штор.
На лице свекрови сиял яркий макияж: алые губы, густо подведенные глаза. Она двигалась с энергией и грацией молодой женщины, выбрасывая ноги в высоких махах и крутя бедрами.
— Смешить вас мне с годами всё трудней! — подпевала Ираида Павловна, хватая с тумбочки бокал с красным вином и делая жадный глоток.
На кровати, том самом «алтаре скорби», царил хаос: открытая коробка шоколадных конфет, дымящаяся сигарета в хрустальной пепельнице и тарелка с горой румяных отбивных.
Забыла ключи, вернулась: она танцует под Пугачеву — эта мысль пульсировала в висках Веры, заглушая даже музыку. Весь мир, построенный на жалости и долге, рухнул в одно мгновение.
Музыка стихла. Ираида Павловна сделала финальный, эффектный пируэт и, тяжело дыша, плюхнулась в глубокое кресло. Она закинула ногу на ногу, обнажив крепкую икру, и потянулась за сигаретой.
Вера шагнула в комнату.
— Браво! — громко сказала она, хлопая в ладоши. — Какая пластика! Какая экспрессия! Большой театр многое потерял в вашем лице.
Ираида Павловна подпрыгнула, словно её ударили током. Бокал вылетел из руки, вино красным пятном расползлось по светлому ковру. Сигарета упала на колени, прожигая дорогой шелк. Свекровь замерла, уставившись на невестку расширенными от ужаса глазами.
— Вера?.. — прохрипела она, пытаясь прикрыться полами кимоно. — Ты же... ты же на работе.
— А вы же парализованы, — Вера прошла вглубь комнаты и выдернула шнур музыкального центра из розетки. Наступила звенящая тишина. — Пять лет, Ираида Павловна. Пять лет я ношу за вами судно. Пять лет мы отказываем себе во всем. Пять лет я слушаю про ваши «адские муки».
Свекровь начала медленно сползать с кресла на пол, её лицо исказилось в гримасе паники, которая тут же сменилась попыткой импровизации.
— Это... это чудо! — прошептала она, воздевая руки к потолку. — Святой Лука услышал мои молитвы! Я только что почувствовала жар в ногах... Судорога! Меня скрутило, я вскочила от боли и начала дергаться, чтобы кровь разогнать! Это аффект, Верочка, шок!
— А отбивные с вином тоже Святой Лука материализовал? — Вера кивнула на кровать. — И мои духи? И макияж? Вы же говорили, что у вас аллергия на любую косметику.
Ираида Павловна поняла, что спектакль провалился окончательно. Она выпрямилась, отбросила маску страдалицы, и на Веру посмотрела совершенно другая женщина — жесткая, циничная и наглая.
— Ну и что? — голос её стал низким и грубым. — Что ты мне сделаешь? Побежишь жаловаться Олежке? Давай.
— Расскажу, — спокойно кивнула Вера. — И покажу. Вон зеркало, я всё видела. И следы от вина на ковре никуда не денутся.
— Он тебе не поверит, — усмехнулась свекровь, поднимаясь на ноги уверенно и твердо. — Он любит маму. Он знает, что мама — святая мученица. А ты кто? Приживалка, которую я терпела ради внуков, которых ты так и не родила. Я скажу ему, что ты меня избила. Что заставила встать под угрозой ножа. Я сейчас себе синяк поставлю, хочешь?
Ираида Павловна с силой ущипнула себя за предплечье, оставляя багровый след.
— Вот так. Скажу, что ты напилась, пришла раньше времени и начала издеваться над беспомощной старухой. И он поверит мне. Потому что я его мать, я его вырастила, я на него жизнь положила.
Вере стало душно. Она смотрела на эту женщину и понимала: та не блефует. Олег, мягкотелый и ведомый, скорее поверит в истерику жены, чем в подлость матери. Признать, что мама — монстр, для него слишком больно.
— Вы украли у нас пять лет жизни, — тихо сказала Вера. — Вы паразитировали на нашей совести.
— Я спасала сына! — рявкнула Ираида Павловна. — От тебя, от ипотечной кабалы, от бытовухи! Ему рано в семью играть. Со мной он под присмотром, сыт и в тепле. А ты бы из него все соки выжала.
В прихожей щелкнул замок. Обе женщины вздрогнули.
— Девочки? Я ключи от машины забыл, представляете? — голос Олега звучал беззаботно и весело.
Ираида Павловна мгновенно изменилась в лице. Хищный оскал исчез, она метнулась к кровати, но не успевала лечь и укрыться. Вера стояла на пути.
В глазах свекрови читался откровенный торг: «Сдай меня — и я устрою тебе ад. Промолчи — и мы, возможно, договоримся».
Олег вошел в комнату и застыл на пороге. Картина была эпическая: мама стоит посреди комнаты в Верином кимоно, с размазанной помадой, на полу лужа вина, а Вера стоит напротив, бледная как полотно.
— Мама? — Олег выронил ключи, они со звоном ударились о паркет. — Ты... ты стоишь?
Ираида Павловна открыла рот, чтобы начать свою песню про чудо исцеления, про шок и святого Луку. Но Вера опередила её. Она не стала кричать, обвинять или доказывать. Она сделала ход конем.
Вера медленно, плавно, словно у неё подкосились колени, осела на пол. Прямо на пушистый ковер.
— Ой... — выдохнула она едва слышно, хватаясь за поясницу. — Ноги... Олег, я не чувствую ног.
— Вера?! — Олег бросился к жене, перешагнув через лужу вина и забыв про стоящую мать. — Что с тобой, родная?
— Спина... что-то хрустнуло так громко, — прошептала Вера, глядя прямо в глаза ошарашенной свекрови. В её взгляде был лед. — Я увидела, что маме плохо, она падала... Я попыталась её поймать, удержать такой вес... И всё. Темнота в ногах. Я их не чувствую, Олег.
Олег поднял голову и посмотрел на мать.
— Мама, ты что, падала? Ты ходила?
Ираида Павловна оказалась в ловушке собственной лжи. Сказать «нет, я танцевала» — значит признаться в обмане. Подтвердить версию Веры — значит взять на себя вину за «инвалидность» невестки. Она выбрала меньшее из зол.
— Я... я попыталась дотянуться до воды, сынок, — пролепетала она, лихорадочно соображая. — Голова закружилась, я начала падать. А Верочка... ангел наш, она подбежала, подхватила меня. Героическая девочка. Спасла старуху ценой здоровья.
— Я не чувствую ног, Олег, — повторила Вера, пустив слезу. — Врач предупреждал, что у меня грыжа от тяжестей. Я ведь пять лет таскаю маму, продукты, коляску... Всё, Олег. Кажется, я надорвалась. Теперь я тоже... хрупкий цветок.
Вера закрыла глаза и картинно откинула голову назад.
— Вызывай скорую! — в панике закричал Олег, хватаясь за телефон.
— Нет! — резко, властно остановила его Вера, не открывая глаз. — Никакой скорой. Они меня упекут в больницу, на операции, а кто за мамой будет смотреть? Ты не справишься один. У тебя работа. Нет, положи меня здесь, в гостиной. Мне нужен покой. Полный покой и домашний уход. Я буду работать с ноутбука лежа, деньги нам понадобятся. А быт... быт придется взять на себя тем, кто может ходить.
Прошел месяц.
Квартира преобразилась до неузнаваемости. Тяжелый, кислый запах лекарств и старости исчез. Теперь в воздухе витал аромат свежей сдобы, лимона и чистоты.
Вера возлежала на широком диване в гостиной, как королева на троне, обложенная шелковыми подушками. Рядом на столике стоял ноутбук — она действительно продолжала работать, принося в дом основной доход, но делала это с комфортом, не вставая с места.
— Ираида Павловна! — крикнула Вера, не повышая голоса, но с той самой интонацией, которую выучила за пять лет рабства. — Чай остыл. Я просила с бергамотом и долькой лайма, а не с лимоном. От лимона у меня изжога.
Из кухни, тяжело шаркая тапочками, вышла Ираида Павловна. На ней был простой, застиранный ситцевый халат. Кимоно Вера «случайно» испортила отбеливателем и выбросила.
Свекровь выглядела похудевшей, осунувшейся и какой-то приземленной. «Чудесное исцеление», произошедшее благодаря «жертве» невестки, Олег воспринял как знамение свыше. Он был так потрясен тем, что жена отдала свое здоровье ради матери, что теперь Вера для него была неприкасаемой святой. А мама... ну, мама же выздоровела. Значит, должна помогать.
— Сейчас, Верочка, сейчас заварю новый, — буркнула Ираида Павловна.
Она подошла к дивану, чтобы забрать чашку. В её глазах плескалась бессильная, черная злоба, но сделать она ничего не могла. Любая попытка пожаловаться Олегу наталкивалась на его железный, непробиваемый аргумент: «Мама, ну Вера же из-за тебя слегла! Имей совесть, человек нас кормит, поухаживай за ней».
— И пыль там, под комодом, протрите тщательнее, — ласково добавила Вера, не отрываясь от экрана ноутбука. — А то я чихаю. Доктор сказал, мне нельзя напрягать диафрагму, может случиться рецидив. Вы же не хотите, чтобы я совсем слегла?
— Протру, — процедила сквозь зубы Ираида Павловна, сжимая чашку так, что пальцы посинели.
— И ещё, мама, — Вера посмотрела на неё поверх очков долгим, внимательным взглядом. — Сырники утром были жестковаты. Завтра постарайтесь сделать их более... пушистыми. Как вы любите. И не забудьте погладить рубашки Олегу, у него завтра встреча.
Свекровь молча развернулась и поплелась на кухню. Было слышно, как она с остервенением гремит посудой, вымещая злость на невинных кастрюлях.
Вечером пришел Олег. Он сиял, как начищенный пятак, и принес два букета. Один, роскошный, из бордовых роз — жене, второй, скромный букетик хризантем — маме.
— Ну как мои девочки? — он расцеловал обеих. Дома было чисто, пахло вкусным ужином, никто не стонал и не умирал. — Какая идиллия! Мама на ногах, полна сил, Верочка отдыхает и работает. Я всегда знал, что любовь и забота творят чудеса!
Вера с наслаждением вдохнула аромат роз.
— Ты прав, милый, — сказала она, глядя, как Ираида Павловна накрывает на стол, заметно прихрамывая от реальной усталости. — Справедливость — это лучшее лекарство.
Она поймала тяжелый взгляд свекрови. Та смотрела на неё исподлобья, как загнанный в угол, но все еще опасный зверь. Вера чуть заметно подмигнула ей и улыбнулась одними уголками губ.
— Мама, Олегу вилку забыли, — напомнила она мягко.
Ираида Павловна покорно пошла за прибором. Вера откинулась на подушки, потягиваясь всем телом. Ноги у неё, конечно, прекрасно двигались. Но вставать она не собиралась. По крайней мере, ближайшие пять лет. Ей нужно было восстановить баланс во вселенной, и, кажется, у неё это отлично получалось.
Позже, когда дом погрузился в сон, на кухне тихо скрипнула половица. Ираида Павловна сидела в темноте, сжимая в руке телефон. На экране светился номер, подписанный просто: «Валентина. Травница».
— Алло, Валя? — прошептала она в трубку, и в её голосе звучала ледяная решимость. — Это я. Твой рецепт отвара, который вызывает сонливость и слабость... Он еще в силе? Мне нужно много. Очень много. Игра только начинается.
Утром Вера проснулась от странного предчувствия. Чай на столике уже дымился, и запах у него был какой-то новый, незнакомый, с едва уловимой горчинкой миндаля.
2 часть можно прочитать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.