В квартире семьи Орловых воцарился хаос, знакомый по учебникам истории о падении Римской империи: дети выясняли, кто громче орёт, кот Базиль методично сдирал обои в прихожей, а жена Анна пыталась заглушить этот ад оперной арией из пылесоса «Тайфун». И лишь глава семьи, Артём, стоял посреди этого апокалипсиса, как скала, прижав к уху телефон и медленно бледнея, будто в него выливалась вся краска, которую кот ещё не успел содрать.
Он опустил руку с телефоном. Грохот пылесоса, детские вопли, кошачье шипение — всё это слилось в оглушительный гул, но его голос пробился сквозь него, тихий и полный обречённости:
— Дядя Серёжа. На подъезде.
В квартире наступила тишина, настолько полная, что стало слышно, как в соседнем доме кто-то включил телевизор. Кот Базиль замер на полпути к вершине книжного стеллажа. Дети разом замолчали, широко раскрыв глаза. Анна выключила пылесос, и в наступившей пустоте прозвучало только её:
— О, нет. Опять?
Дядя Серёжа, старший брат Артёма, был не просто родственником. Он был человеческим торнадо, эмоциональным цунами и ходячим катарсисом в одном лице. Его визиты всегда совпадали с окончанием его очередных, пламенных и всегда фатальных отношений. После каждого разрыва Серёжа преисполнялся такой вселенской, удушающей любовью к семье, что его визиты становились испытанием на прочность для родственных уз, нервной системы и семейного бюджета.
— Скажи, что мы уехали! В деревню! На дачу! На Марс! — зашептала Анна.
— Бесполезно, — Артём мрачно покачал головой. — Он уже внизу. Видел нас в оне. И чувствует мою ложь за километр, у него, кажется, на этот случай отдельное чутьё включается.
— Вспомни, как в прошлый раз он заставил нас всей семьёй прыгать с парашютом! — всхлипнул старший сын Ваня. — Я до сих пор во сне падаю!
— А меня он водил на мастер-класс по гончарному делу и сказал, что это метафора хрупкости брака, — добавила Анна. — Мы до сих пор не можем отскресть глину от кухонного фартука.
Раздался не стук, а настоящая барабанная дробь в дверь. Звонок, давно сломанный, вдруг дико зажужжал, словно его дух пробудился от одного лишь приближения дяди Серёжи.
Артём, сделав глубокий вдох, как ныряльщик перед прыжком в ледяную воду, открыл дверь.
И он ворвался. Дядя Серёжа. Невысокий, подвижный, с сияющими глазами и улыбкой, способной осветить бомбоубежище. Он пах дорогим парфюмом и свежей тоской.
— Родные мои! Кровинки! — воскликнул он, заключая в объятия сначала Артёма, потом Анну, потом детей, и попытавшись обнять кота, который мгновенно превратился в колючий шар. — Темнота разлуки развеяна! Я вернулся в лоно истинных ценностей! Одевайтесь! Мы едем творить воспоминания!
И понеслось. Дядя Серёжа, подобно полководцу, ведущему своё немногочисленное и напуганное войско, погрузил их в свой цветастый микроавтобус и повёз «напитываться жизнью».
Сначала был зоопарк. Но не просто зоопарк. Серёжа купил всем, включая себя, костюмы животных. Артём был угрюмым носорогом, Анна — уставшей жирафой, дети — воющими волками, а сам Серёжа — пышущим энтузиазмом павлином. Они прошлись по аллеям, вызывая недоумение у настоящих зверей. «Смотрите, — говорил Серёжа, указывая на спящего льва. — Вот так и мы засыпаем в браке, забывая, что внутри нас дремлет царь зверей страсти!» Лев в ответ громко зевнул.
Потом была фабрика мороженого. Серёжа арендовал на час целый цех, чтобы семья «прочувствовала холод сладкого бытия и теплоту совместного труда». Они вышли оттуда липкими, замерзшими и навсегда пресыщенными ванилью.
Кульминацией стал парк «Экстримленд». Дядя Серёжа, заломив кепку, объявил: «Чтобы понять, на краю чего мы стоим в отношениях, надо реально постоять на краю!» Он заставил всех, даже Анну, страдающую головокружением, пройти по верёвочным мостам на двадцатиметровой высоте. Сам он шёл впереди, декламируя стихи Вознесенского о любви и неотвратимости. Артём, цепляясь за канаты, думал лишь о неотвратимости страхового полиса, которого у них, увы, не было.
Когда, обессиленные и покрытые слоем благородной грязи от «болота викингов», они наконец восстали из микроавтобуса у своего дома, Серёжа схватил Артёма за руку. В его глазах блеснула знакомая, опасная искра.
— Брат. Остался финальный аккорд. Ресторан. Я должен поднять тост. За семью. Которую… которую я чуть не потерял. Но теперь я понял! — голос его дрогнул.
Артём посмотрел на жену. Анна выглядела так, будто её только что выкопали после зимы. Дети спали на ходу, прислонившись к стене подъезда. В его душе боролись братская жалость и инстинкт самосохранения собственной семьи.
— Сереж… Может, завтра? — слабо попытался он.
— Завтра? — дядя Серёжа посмотрел на него с таким глубоким разочарованием, будто Артём предложил отменить Рождество. — Разве истинное чувство знает «завтра»? Оно знает только «сейчас»! Или… или я вам больше не брат?
Это был шантаж чистой воды, но действенный. Через полчаса они сидели в тесном, но пафосном ресторанчике «У Де Карла». Дядя Серёжа заказал всё самое дорогое и экзотическое, включая осьминога в чернильном соусе, который смотрел на них со тарелки восемью грустными глазами. Потом он подозвал музыканта-скрипача и, заплатив ему тройную ставку, заказал «что-нибудь о вечном». Пока скрипач исполнял «Шербурские зонтики», Серёжа держал речь. Он говорил о любви, о предательстве, о свете в конце тоннеля, который оказывался фарой встречного поезда. Он плакал. Плакал так искренне, что к его слезам чуть не присоединился официант, разносящий счёт.
Артём смотрел на брата и вдруг, сквозь усталость и раздражение, поймал странное чувство. Не жалость даже. А… признательность. Этот невыносимый, эксцентричный человек своей бурей прогнал из их жизни привычную, засаленную рутину. Он заставил их, как несчастную, но дружную команду, держаться вместе перед лицом общего, ярко одетого врага.
И когда Артём уже приготовился к тому, что ночь закончится у них на кухне за разбором фотоальбомов до рассвета, случилось чудо. За соседним столиком две девушки, наблюдавшие за спектаклем, пригласили пламенного оратора присоединиться к ним — «раскрыть тему любви подробнее». В глазах Серёжи вспыхнул новый, знакомый по прошлым визитам огонёк — огонёк надежды. Он извинился перед роднёй с таким видом, будто его призвали на срочное совещание по спасению мира, и стремительно пересел за другой стол.
Семья Орловых выскользнула из ресторана, как военнопленные из концлагеря. Они шли домой молча, но в тишине этой была не злоба, а глубокая, всеобщая усталость и странное спокойствие.
Дядя Серёжа исчез на полгода. А потом, в один прекрасный день, пришла открытка. Яркая, блестящая, с видом на Эйфелеву башню. «Дорогие! Обрёл новый смысл. И новую музу. Её зовут Мишель. Женимся в Париже 14 июля. Ваше присутствие — императивно! Без вас мое счастье будет неполным. Готовьте вечерние платья и смокинги. И паспорта. Вас ждёт Серёжа, который наконец-то понял ВСЁ».
Артём, Анна и дети молча посмотрели друг на друга. Потом Артём медленно подошёл к книжному шкафу, сдвинул книги и достал оттуда старую, запылённую картонную коробку. На ней было написано: «ЭКСТРЕННЫЙ ЗАПАС». Внутри лежали четыре готовых визовых анкеты, давно подписанные врачом справки и брошюра «Автономное выживание в условиях эмоциональных перегрузок».
— Ну что, — тяжело вздохнул Артём. — Кто за то, чтобы в этом году отметить 14 июля где-нибудь в глухой карельской деревне, без интернета и международных звонков?
Единодушное поднятие рук было самым искренним и быстрым семейным решением за последние десять лет.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал