Нас с Ильёй друзья называли неразлучниками. И это не было подколом, скорее просто констатацией факта. Мы слишком часто держались за руку, слишком часто продолжали фразы друг друга, мы как будто дышали одними легкими, а наши сердца бились в унисон.
Мы поженились быстро. Не потому что спешили, а потому что так совпало — встретились в тот момент жизни, когда оба уже не хотели пробовать и проверять, а хотели строить. Дом. Семью. Тишину. Своё гнездо, где нет места чужакам.
В наследство от бабушки Ильи нам достался старенький, но крепкий дом в деревне. С покосившимся забором, яблонями, которые росли как попало, и прудом за участком. Пруд был маленьким, заросшим камышами, с плавающими в нем головастиками. Это был маленький уютный прудик со своей первобытной атмосферой, с утками весной, стрекозами летом и туманом по утрам.
— Тут можно жить, — сказал Илья тогда.
И я поверила.
Дом мы приводили в порядок сами. По выходным, вечерами, с мозолями, усталостью, краской в волосах и вечными спорами, «давай тут», «нет, лучше там». Мы не были богаты. Были обычными, кредитов не брали, ремонт делали поэтапно, иногда откладывали деньги на что-то простое — новые шторы, нормальную плиту, диван без торчащих пружин.
Но мы были счастливы. Не показным счастьем, а тихим. Таким, которое не надо фотографировать каждые пять минут.
И вот однажды, в начале весны, когда лёд на пруду уже сошёл, а вода стала тёмной и прозрачной как зеркало, мы сидели на крыльце, пили чай из термоса и смотрели, как над водой пролетают дикие птицы.
— А ты знаешь, — сказал Илья, — лебеди однолюбы.
Я улыбнулась.
— Все так говорят.
— Нет, правда. Если один погибает, второй больше никогда не будет искать себе пару.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
Он говорил это так, будто рассказывал не факт из учебника по биологии, а что-то очень личное.
Мы помолчали.
— Представляешь, — сказал он, — если бы у нас тут тоже жили лебеди?
Я рассмеялась:
— Ты что, птицеводом стать собрался?
— А почему бы и нет?
И с этой фразы всё началось.
Сначала это была шутка. Потом — мечта. Потом — разговоры. Потом — интернет, статьи, видео, форумы. Потом — обсуждения, чем кормят, как зимуют, не улетят ли, какой им нужен домик, чтобы было где укрываться.
Мы узнали, что лебеди не просто красивые. Они сложные. Умные. Чувствительные. И да — действительно однолюбы.
Самец выбирает самку один раз. Он ухаживает за ней не так, как в кино — не пафосно, а бережно. Плавает рядом, касается шеей, как будто обнимает. Может часами держаться рядом, не отходя ни на метр. Если она ест — он смотрит. Если она тревожится — он настораживается. Если она спит — он стоит на страже.
Они синхронны. Даже движения у них похожи. Как будто настроены на одну волну.
— Ты понимаешь, — сказала я однажды Илье, — что это очень символично?
Он улыбнулся:
— Я потому и говорю.
Мы решили, что если заводить, то пару. Настоящую. Чтобы были не просто птицы, а семья.
Домик для них мы начали строить летом. Не сразу, не спеша, а тщательно продумывая каждую деталь.
Это был не скворечник и не сарай, а что-то вроде плавающей платформы с навесом, чтобы можно было спрятаться от ветра, дождя и палящего солнца. Мы делали его вечерами, после работы, с фонариками, комарами и чаем в кружках.
— Ты понимаешь, — говорил Илья, — они должны чувствовать себя в безопасности.
И я видела, что он говорит это не только о лебедях.
Мы ещё не знали тогда, сколько всего нам придётся пережить.
Но пока всё было просто: дом, пруд, мечта, двое людей и желание, чтобы в нашем мире появилось что-то живое, настоящее и очень красивое.
Лебедей мы нашли не сразу. Оказалось, это не кошку взять с рук и не щенка по объявлению. Мы общались с заводчиками, читали, узнавали, где птиц выращивают правильно, где их не держат в тесноте, не обрезают им крылья, не пугают.
В итоге нам предложили молодую пару, самца и самку, ещё не совсем взрослых, но уже выбравших друг к друга.
Когда мы привезли их к пруду, я волновалась так, будто размещала в своем небогатом домишке, дорогих родственников.
Они вышли из ящиков осторожно. Не суетясь, не паникуя. Важно. Медленно. Сначала самка, потом самец, который сразу встал между ней и нами.
— Ты смотри, — прошептала я. — Он её прикрывает.
Илья кивнул.
Лебеди не побежали в воду. Они долго стояли, оглядывались, слушали. Самец всё время был рядом с ней, чуть впереди, чуть сбоку — как щит.
Когда она шагнула к воде, он ее обогнал и шагнул в воду первым. Проверил. Остановился. Обернулся на неё. И только потом она пошла.
Я стояла и не могла оторвать взгляд.
В тот момент я впервые поняла, что такое настоящая забота — не показная, не громкая, а тихая и постоянная.
Через несколько дней они уже плавали по пруду, как будто всегда тут жили. Держались близко. Если один нырял — второй ждал. Если один плыл к камышам — второй не отставал.
Самец всё время следил за ней. Он подталкивал её, если она засыпала на солнце и могла перегреться. Он вставал между ней и утками, если те подплывали слишком близко. Он будто всё время был на страже.
А она… она ему доверяла.
Она могла спокойно опустить голову в воду, зная, что он смотрит. Она могла закрыть глаза. Она не тревожилась.
Я иногда ловила себя на мысли, что смотрю на них каждый день все дольше и дольше.
— Они как мы, — сказала я однажды.
— Лучше, — ответил Илья.
Осенью они начали готовиться к гнездованию.
Мы не знали, как это будет, но они оказывается все знали сами.
Самка стала искать место. Она подплывала к домику, осматривала его, пробовала устраиваться. А самец в это время таскал всё, что мог, сухие стебли, траву, веточки.
Он приносил — она перекладывала. Он приносил — она перекладывала.
Если ей что-то не нравилось, она просто отходила, и он начинал заново.
— Она у них архитектор, — смеялась я.
— А он строитель, — говорил Илья.
Когда появилось яйцо, я плакала.
Не от умиления, а скорее от какого-то странного, глубокого чувства, будто мир стал чуть светлее.
Они по очереди сидели на гнезде. Но чаще — она, а он охранял.
Он не подпускал никого. Даже нас. Если мы подходили слишком близко, он вытягивал шею, шипел.
Илья сказал:
— Он думает, что ты хищник.
— Я же добрая, — обиделась я.
— Он этого не знает.
Мы старались не вмешиваться. Только наблюдали.
Когда птенец вылупился, мы увидели его утром.
Он был серый, мокрый, нелепый.
Самка не отходила от него. Она прикрывала его крылом. Самец стоял рядом.
И всё было хорошо.
Несколько дней.
А потом…
Я не знаю, как это случилось.
Мы не видели.
Утром он лежал на воде неподвижно.
Я выбежала, даже не надев куртку.
Самка кружила рядом. Она трогала его клювом. Толкала. Пыталась подтянуть к себе.
Она не понимала.
Самец стоял чуть в стороне. Он не подходил близко. Но и не уходил.
Я не могла смотреть.
Я плакала.
Илья стоял рядом и молчал.
Самка не подпускала нас. Она шипела, расправляла крылья, будто хотела защитить его от смерти.
Она пыталась его разбудить.
Она не уходила.
Часы шли.
Потом сутки.
Она не ела. Не спала. Не уходила.
И тогда я увидела, что делает самец.
Когда она всё-таки отплывала на пару метров — попить, отдохнуть — он подплывал к птенцу.
И клал на него травинку.
Одну.
Потом возвращался на своё место.
Сначала я не поняла.
Потом заметила, что через день птенца почти не было видно.
Он был укрыт.
Он делал это медленно. Терпеливо. Не спеша.
Как будто понимал, что ей нужно время.
Не шок.
Не резкость.
А время.
Она перестала его тормошить.
Она сидела рядом.
Смотрела.
Потом однажды она уплыла.
Просто уплыла.
И тогда Илья аккуратно убрал всё.
Я не знаю, понимала ли она, что произошло.
Но она начала есть.
Начала плавать.
А через пару дней снова стала прижиматься к самцу.
Они остались вместе.
Они больше не гнездились.
Но они были рядом.
Всегда.
Я поняла тогда, что любовь — это не только про быть вместе, когда всё хорошо.
Любовь — это помочь отпустить, когда больно.
Не тянуть.
Не ломать.
А бережно.
Медленно.
С заботой.
И каждый раз, когда мне говорят, что чувства — это слабость, что привязываться опасно, что надо быть жёстче, я вспоминаю этих лебедей.
И думаю, что именно они, а не мы люди, знают, как правильно нужно любить.