Когда читаешь Библию как исторический документ, а не как проповедь, замечаешь странные вещи. Вот история о двух сестрах, которые напоили отца допьяна и переспали с ним. Дважды. По очереди. Забеременели. Родили сыновей.
И Священное Писание не называет их развратницами.
Более того — именно женщины, а не отец, дают имена новорожденным. В мире, где жена не могла свидетельствовать в суде, где дочь считалась собственностью отца, эти две девушки получили право на последнее слово.
Почему?
История начинается с катастрофы. Содом и Гоморра превратились в пепел. Жена Лота оглянулась — стала соляным столпом. Праведник и две его дочери бежали в горы. Остались втроём в пещере, окруженные мёртвой землёй.
Для девушек это означало конец. Не просто конец надежд на замужество — конец рода как такового. В древнем мире бездетность женщины приравнивалась к проклятию. А здесь даже не было мужчин в радиусе дневного перехода.
Старшая сестра сформулировала проблему жёстко.
«На всей земле нет мужчины, который вошёл бы к нам по обычаю всей земли», — это цитата из Книги Бытия 19:31. Обрати внимание: «по обычаю». Речь о продолжении рода как о космическом законе, не о желании.
План родился из отчаяния, но реализован был с холодной решимостью. Напоить отца вином. Возлечь с ним. Зачать. Повторить на следующую ночь для младшей сестры.
«И напоили отца своего вином в ту ночь; и вошла старшая и спала с отцом своим; а он не знал, когда она легла и когда встала».
Дважды Библия подчёркивает: «он не знал». Лот был не соучастником, а инструментом. Инициатива целиком принадлежала дочерям.
Обе забеременели. У старшей родился Моав — имя буквально означает «от отца». Без обиняков, без стыда. Младшая назвала сына Бен-Амми, «сын моего народа». От этих мальчиков пошли два племени — моавитяне и аммонитяне.
Враждующие племена, что характерно. Инцест был наказан Богом не бесплодием, а вечной войной потомков.
Но вот что поразительно. В тексте нет морального осуждения самих женщин. Они не прокляты. Не названы грешницами. Более того — в длинной цепи библейских матерей, от Евы до Вирсавии, дочери Лота стоят особняком: они действовали без мужского одобрения и завершили дело именованием детей.
В патриархальной традиции отец даёт имя. Это знак власти, печать на будущем ребёнка. Авраам назвал Исаака. Исаак — Иакова. Но здесь Лот молчит.
Молчит до конца истории. После эпизода в пещере Библия не произносит о нём ни слова. Праведник, спасённый ангелами из горящего города, исчезает со страниц Священного Писания. А имена Моава и Бен-Амми остаются.
Художники Возрождения это заметили. Сюжет о Лоте и дочерях стал одним из самых популярных в живописи XV–XVII веков. Несмотря на явный инцест. Вопреки неоднозначности.
Или — благодаря ей?
Художники отходили от библейского текста нагло. На полотнах Лот часто изображён трезвым, с ясным взглядом. Дочери целуют его, обнимают, сидят на коленях. Эротика выходила на первый план. Церковь не запрещала — библейский сюжет оставался индульгенцией для откровенности.
В эпоху Ренессанса это был способ легально изобразить обнажённую натуру. Телесность только получала право на существование в искусстве, и история дочерей Лота оказалась удобной лазейкой.
Барокко добавило философский слой. Двойственность человека: Лот — праведник и Лот — грешник в одном лице. Двойственность мира: две дочери, два племени, вечная война как цена выживания.
На картинах XVII века Лот часто предстаёт похабным стариком, который наслаждается происходящим. Это уже не жертва семейного насилия из библейского текста, а сластолюбец, получивший желаемое под предлогом опьянения.
Правда терялась между строк и мазков.
Но если вернуться к первоисточнику, остаётся вопрос. Две женщины в безвыходной ситуации нарушили главное табу. Совершили инцест ради продолжения рода. И получили то, чего были лишены почти все библейские матери — право дать имена своим детям.
Это наказание или признание?
Библия не отвечает прямо. Она лишь констатирует: «Моав — отец моавитян доныне. Бен-Амми — отец аммонитян доныне». Племена существуют. Имена живут. Лот забыт.
Может, в этом и есть ответ. В мире, где женщина не имела голоса, две сестры сделали невозможное — взяли власть в свои руки, пусть и ценой греха. И история запомнила не праведного отца, а их выбор.
Выбор, который до сих пор вызывает споров больше, чем ясности.