Мачеха

– Ты опять трогала мамины чашки?

Голос у Киры, семнадцатилетней, был уже не по-детски низким, с какой-то неприятной, колючей вибрацией. Марина вздрогнула и медленно обернулась от плиты. На кухонном столе, рядом с пачкой гречки и начатым пакетом молока, стояла чашка из тонкого фарфора с блеклыми незабудками.

– Я… просто помыла ее, Кирюш. Она в раковине стояла, с засохшим чаем.

– Ее нельзя мыть в посудомойке, – отчеканила Кира, скрестив руки на груди. Она стояла в дверях кухни – худая, длинная, в мешковатой черной толстовке с капюшоном, который почти всегда был натянут на голову. – И я не просила тебя мыть. И вообще трогать.

Марина устало выдохнула, отложив деревянную лопатку. Запах жареного лука и моркови заполнил небольшую кухню.

– Кирилл, – она специально назвала ее полным именем, когда хотела придать словам вес. – Это просто чашка.

– Это не просто чашка, – в глазах падчерицы сверкнул холодный огонек. – Это мамин сервиз. Последний, который она покупала. А ты вечно лезешь. Лапаешь все подряд.

– Я тут живу, вообще-то, – сарказм просочился в голос Марины против ее воли. Она старалась. Правда, старалась. Последние два года с тех пор, как она переехала к Андрею, были сплошной попыткой. – Я имею право мыть посуду в собственном доме.

– Ты просто тут живешь, – парировала Кира. – В мамином доме. В маминой спальне. На маминой кухне. Тебе своего мало?

Марина почувствовала, как к лицу приливает кровь. Она повернулась обратно к плите, яростно помешивая зажарку. Скворчащее масло было единственным звуком, нарушавшим ледяную тишину.

– Что на ужин? – спросил Андрей, появляясь в дверях. Он был весь в своей работе – крупный, основательный, с вечно уставшими, но добрыми глазами. Он обнял Марину сзади, уткнувшись носом ей в волосы. – Пахнет… родным.

– Гречка, – буркнула Марина, не поворачиваясь.

– Кирюш, – Андрей повернулся к дочери. – Ну что ты как сыч в капюшоне? Снимай, садись за стол. Поешь с нами.

– Я не голодная, – отрезала Кира и исчезла в коридоре. Хлопнула дверь ее комнаты.

Андрей тяжело вздохнул и сел за стол.

– Опять?

– Опять, – подтвердила Марина. Она с грохотом поставила на стол сковородку. – Твоя дочь считает меня захватчицей, которая оскверняет священные чашки ее матери. Я устала, Андрей.

– Марин, ну она же ребенок…

– Ей семнадцать! В ее возрасте я уже работала и жила отдельно от родителей. Она не ребенок, она… она просто злая.

– Не говори так, – Андрей нахмурился. – Она просто… не пережила еще. Два года – это не срок.

– Два года! – Марина всплеснула руками. – За два года можно город построить. А она до сих пор смотрит на меня так, будто я с ножом под подушкой сплю. Твоя покойная жена для нее – святая, а я – ведьма из сказки.

– Ну, не преувеличивай…

– Не преувеличиваю! – Марина ткнула вилкой в гору гречки на его тарелке. – Вчера она сказала, что от моих духов у нее голова болит. А это те самые духи, которые ты мне подарил! А позавчера она «случайно» вылила колу на мои новые туфли. И даже не извинилась!

– Марин, я поговорю с ней.

– Ты уже сто раз говорил! – ее голос сорвался на крик. – И что? «Кирюша, надо быть добрее. Кирюша, Марина старается». А толку? Ноль! Как об стенку горох. Может, тебе вообще стоило жить с дочерью вдвоем до ее пенсии? Зачем я вам понадобилась?

Андрей поднял на нее тяжелый взгляд.

– Марин, не начинай. Я люблю тебя. И ее люблю. Я просто хочу, чтобы мы все жили… ну, мирно.

– «Мирно» не получится, – отрезала Марина, ковыряя свою остывающую гречку. – Потому что мирно – это когда все хотят мира. А она не хочет. Она хочет, чтобы я исчезла.

Он молчал, сосредоточенно жуя. Марина знала этот прием: если промолчать, буря утихнет сама. И это бесило еще больше.

– Я тут на днях подумала, – сказала она нарочито спокойным тоном. – Может, ей подарок какой-нибудь сделать? Ну, просто так. Не на день рождения. Что-нибудь… личное.

– Хорошая идея, – с облегчением кивнул Андрей. – Да, давай.

– А что? – Марина смотрела на него в упор. – Я ее совсем не знаю. Она же со мной не разговаривает.

– Ну… – он задумался, почесав подбородок. – Она любит серебро. Всякие браслетики, цепочки. Что-нибудь такое… неброское.

– Хорошо. Серебряный браслет. Я посмотрю.

– Вот и умница, – Андрей улыбнулся и потянулся через стол, чтобы сжать ее руку. – Все наладится, вот увидишь. Просто нужно время.

«Время, время… – мысленно передразнила Марина. – Два года уже прошло, сколько еще надо? Десять? Двадцать?»

– Кстати, – буднично сказал Андрей, доедая гречку. – Мне завтра в командировку. Дня на три-четыре. В Нижний.

Марина замерла. Остаться на три-четыре дня вдвоем с Кирой. В квартире, где каждый квадратный сантиметр пропитан молчаливым укором и запахом духов покойной жены.

– Ясно, – только и смогла вымолвить она. – Хорошо.

– Не скучайте тут без меня, девчонки, – весело подмигнул Андрей, вставая из-за стола. – Ведите себя прилично.

***

Андрей уехал рано утром. Тишина в квартире стала другой – не просто отсутствием звуков, а плотной, вязкой субстанцией. Марина до обеда разбирала бумаги на удаленке, а потом поехала в торговый центр.

Она долго ходила вдоль витрин ювелирных магазинов. Везде было что-то не то: слишком аляповатое, слишком детское, слишком «взрослое». Наконец в небольшом отделе она увидела его. Тонкий серебряный браслет в виде змейки, обвивающей запястье. Лаконичный, стильный, с крошечными зелеными камушками вместо глаз. Недешевый, но Марина решила, что это того стоит. Это была ее последняя, отчаянная инвестиция в мир.

Вечером Кира, как обычно, выскользнула из своей комнаты на кухню, чтобы сделать себе бутерброды. Она двигалась бесшумно, как тень.

– Кира, подожди, – окликнула ее Марина.

Падчерица замерла у холодильника, не оборачиваясь.

– Это тебе.

Марина протянула ей небольшую бархатную коробочку. Кира медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по коробке, потом поднялся на Марину. В глазах было недоумение и подозрительность.

– Что это?

– Подарок. Просто так.

Кира помедлила, но все же взяла коробочку. Открыла. Змейка тускло блеснула в свете кухонной лампы.

– Серебро? – спросила она, не вынимая браслет.

– Да. Папа сказал, ты любишь.

Кира захлопнула коробку и положила ее на стол.

– Мне чужие вещи не нужны.

– Это не чужая вещь, – сердце Марины ухнуло куда-то вниз. – Я ее для тебя купила.

– Ты – чужая, – ровно произнесла Кира, глядя Марине прямо в глаза. – Значит, и вещь твоя – чужая. Спасибо, не надо.

Она развернулась, достала из холодильника сыр и колбасу и начала резать их на доске.

Марина смотрела на нее, и внезапно два года терпения, попыток, проглоченных обид и невысказанных упреков взорвались внутри нее.

– Да что с тобой не так? – спросила она глухим, изменившимся голосом.

Кира перестала резать.

– Что, прости?

– Что с тобой не так, я спрашиваю? – Марина подошла ближе. – Я к тебе и так, и эдак. Я ужин тебе готовлю. Я вещи твои глажу. Я покупаю тебе то, что ты любишь. Я молчу, когда ты хамишь. Я молчу, когда ты портишь мои вещи. Я молчу, когда ты смотришь на меня, как на пустое место. Я… Я из кожи вон лезу, чтобы тебе было комфортно! А ты… ты просто непрошибаемая стена ненависти!

Кира медленно положила нож.

– Комфортно? Ты хочешь, чтобы мне было комфортно?

– Да!

– Тогда собери вещи и уезжай, – спокойно ответила она. – Вот тогда мне будет комфортно. В моем доме. Без тебя.

У Марины перехватило дыхание. Она схватила со стола бархатную коробочку, открыла, вытряхнула браслет себе на ладонь.

– Знаешь, что? – прошипела она. – Подавись ты своим комфортом. Я эту змею сама носить буду. Хоть какое-то напоминание, с кем я живу.

Она попыталась застегнуть браслет на своем запястье, но пальцы дрожали и не слушались.

– Да что за…

Кира молча взяла браслет из ее рук, надела ей на запястье и легко защелкнула замок.

– Вот так, – сказала она безразлично.

Потом взяла свои бутерброды и пошла в комнату. Марина осталась стоять посреди кухни с дурацким браслетом на руке. По ее щекам текли слезы злости и бессилия.

***

Два дня они практически не виделись. Кира выходила из комнаты только тогда, когда была уверена, что Марины нет на кухне. Марина работала, готовила ужин на одного, смотрела сериалы с выключенным звуком. Браслет-змейка холодил запястье, напоминая о провале.

На третий день вечером, около одиннадцати, зазвонил ее мобильный. Незнакомый номер.

– Марина Анатольевна? – спросил чужой мужской голос.

– Да, – насторожилась она.

– Вас беспокоят из областной больницы. Скажите, Ковалев Андрей Викторович – ваш муж?

Сердце Марины пропустило удар.

– Да… Да, мой муж. А что случилось? Он в командировке.

– Мне очень жаль, – в голосе мужчины не было ни капли сочувствия, только казенная усталость. – Ваш муж попал в аварию на трассе М7.

– Что с ним? – выдохнула Марина, вцепляясь пальцами в край стола. – Он жив?

– Приезжайте, – отрезал голос. – Областная больница, приемное отделение.

И гудки.

Мир поплыл. Авария. Больница. Трасса М7. Андрей.

Марина на ватных ногах дошла до Киры в комнату. Та сидела в наушниках за компьютером.

– Кира! – Марина сорвала с нее наушники. – Кира, вставай!

– Ты чего орешь? – недовольно обернулась падчерица.

– Папа… Папа в аварию попал. Нам надо ехать. В больницу.

Лицо Киры не изменилось. Только глаза стали темнее.

– Куда?

– В областную. Быстро.

Они вызвали такси. Ехали молча. Марина кусала губы, ее колотила дрожь. Кира сидела рядом, прямая, как струна, и смотрела в окно на проносящиеся мимо ночные огни.

– Он говорил, там дорога плохая, – вдруг сказала она в тишине. – Гололед.

– Все будет хорошо, – механически ответила Марина. – Он сильный. Он справится.

В приемном покое их встретил тот самый уставший доктор. Он посмотрел на Марину, потом на Киру, которая прижалась к стене, словно пытаясь слиться с ней.

– Проходите в кабинет.

В маленькой комнатке пахло хлоркой и несчастьем.

– Андрей Викторович поступил к нам в крайне тяжелом состоянии, – начал врач, не глядя на них. – Множественные переломы, черепно-мозговая травма…

– Он жив?! – перебила Марина.

Врач поднял на нее глаза.

– Мы делали все, что могли. Операция длилась два часа. Но травмы были несовместимы с жизнью. Андрей Викторович скончался полчаса назад. Мне очень жаль.

Слова падали, как камни в бездонный колодец. У Марины подкосились колени, и она схватилась за стул, чтобы не упасть. Воздуха не было. Только гул в ушах. Мужа больше нет. Андрея нет.

Она подняла глаза на Киру. Та стояла абсолютно неподвижно. Белая, как больничная стена. Ее глаза были широко раскрыты, но не видели ничего.

– Где он? – спросила она внезапно хриплым, чужим голосом.

– Сейчас вас проводят, – сказал врач.

Их повели по длинному, тускло освещенному коридору в подвальное помещение. Там было холодно. Медбрат в белом халате открыл дверь с табличкой «Морг».

– Только быстро.

Андрей лежал на каталке, накрытый белой простыней. Медбрат откинул ткань с лица.

Марина зажала рот рукой, чтобы не закричать. Это было его лицо, но какое-то чужое, восковое. Неживое.

Кира подошла вплотную. Она смотрела на отца долго, не мигая. Потом медленно протянула руку и коснулась его щеки.

– Холодный… – прошептала она.

И в этот момент стена рухнула.

Ее не просто трясло – ее ломало пополам. Она согнулась, обхватив себя руками, и из ее груди вырвался страшный, сдавленный вой. Это был не плач, а животный, утробный звук абсолютного горя. Она не падала, но все ее тело сотрясалось от рыданий, которые она не могла выпустить наружу.

Марина смотрела на нее – на эту девочку, которая в один миг потеряла второго родителя. Которая осталась совсем одна. И вся злость, вся обида, вся многолетняя вражда испарились без следа. Осталась только звенящая, невыносимая жалость.

Она подошла и неуверенно, почти робко, обняла Киру за плечи. Та не отшатнулась. Наоборот, она уткнулась лицом Марине в плечо, и ее беззвучные рыдания стали тише, превратившись в судорожные, тихие всхлипы.

– Тише, – прошептала Марина, гладя ее по волосам. – Тише, моя хорошая. Тише.

Они стояли так в холодном, стерильном помещении, обнявшись над телом человека, который их связывал и разделял одновременно. Две чужие женщины, вдруг ставшие самыми близкими людьми на свете. Марина чувствовала, как дрожит тонкое тело падчерицы, и прижимала ее к себе все крепче. На ее запястье холодно блестел серебряный браслет-змейка.

***

Прошло два месяца. В квартире стало тихо. Но это была уже другая тишина – не напряженная, а пустая. Они с Кирой почти не разговаривали, но это молчание больше не было враждебным. Оно было общим.

В один из выходных Марина решилась.

– Кир, надо разобрать папины вещи.

Кира, сидевшая на диване с ноутбуком, подняла голову.

– Зачем?

– Ну… – Марина запнулась. – Чтобы не лежали просто так. Что-то отдать, что-то оставить на память.

– Хорошо, – коротко кивнула Кира и закрыла ноутбук.

Они открыли большой шкаф в спальне. Рубашки, свитера, костюмы – все висело на своих местах, пахло его парфюмом. Марина доставала вещь за вещью, складывая их на кровать. Кира молча наблюдала, а потом начала помогать.

– Эту оставь, – сказала она, когда Марина взяла в руки старый, вытертый на локтях свитер. – Он в нем всегда по дому ходил.

– Хорошо.

Они работали молча, слаженно, как будто делали это всю жизнь. Кира складывала одежду в коробки, Марина вынимала мелочи из карманов. Ключи, зажигалка, какие-то чеки.

В кармане пиджака Марина наткнулась на знакомую бархатную коробочку. Ту самую. Она открыла ее. Браслета внутри, конечно, не было. Но она почему-то положила ее в карман, а потом и забыла.

Кира заметила коробку в ее руках.

– А он еще у тебя? – тихо спросила она.

– Кто?

– Браслет.

Марина подняла руку. Серебряная змейка блеснула на запястье.

– Да.

Кира смотрела на браслет, не отрываясь.

– Можно я его заберу?

Марина замерла. Она медленно расстегнула замок и протянула браслет падчерице. Кира взяла его, надела на свою тонкую руку. Змейка легла идеально.

– Спасибо, – прошептала она, не поднимая глаз.

– Конечно, – так же тихо ответила Марина.

Они закончили разбирать вещи ближе к вечеру. Коробки стояли посреди комнаты, напоминая о том, что теперь все будет по-другому.

– Пойду чай сделаю, – сказала Марина, чтобы нарушить тишину.

– Я помогу.

На кухне, пока закипал чайник, Кира вдруг спросила, глядя в окно:

– А ты… Ты теперь съедешь?

Вопрос прозвучал не зло, не требовательно. В нем было отчаяние и страх. Страх остаться одной в этой пустой квартире, в этом пустом мире.

Марина повернулась к ней. Посмотрела на ее бледное лицо, на напряженно сжатые губы, на серебряную змейку, обнимавшую ее запястье.

– Куда я съеду, дуреха? – мягко, с кривоватой усмешкой спросила она. – Тут теперь весь наш дом.