Глава 4: Изолятор
Вертолёт, тяжёлый, угловатый Ми-8 с потёртыми опознавательными знаками, приземлился на заросшей поле утром, распугав стаю ворон, что каркала на пепелище. Он прибыл не с рёвом, а с утробным, нездоровым воем, будто сама машина болела, продираясь сквозь плотный, холодный воздух. Алексей, глядя на его потёртые борта, подумал, что он похож на дохлую железную птицу, притянутую запахом падали — их падали, падали открытий.
Погрузка прошла молча и быстро. Митяй, теперь в роли безжалостного конвоира, наблюдал, как его люди — двое крепких, безэмоциональных парней в штатском — упаковывали кейсы Вероники в грузовой отсек. Термос в пластиковом контейнере, кольцо в отдельном сейф-мешочке. Игнатыч стоял на крыльце, сунув руки в рукава, и смотрел в землю. Он не прощался. Он хоронил.
— Садись в хвост, — бросил Митяй Алексею. — Соколова — в центр, к оборудованию. Никаких разговоров в полёте.
Кабина пахла старым маслом, пылью и озоном. Через заляпанные грязью иллюминаторы тайга поплыла внизу, сначала знакомыми разломами и петлями рек, потом — всё более однообразным зелёно-чёрным ковром, изборождённым шрамами старых вырубок. Алексей смотрел, как под ними проплывают те самые места, где он когда-то с отцом ходил за грибами. Островок памяти во враждебном море: смех, запах хвои, уверенная рука на плече. «Смотри под ноги, сынок, но чаще поднимай голову. Лес он живёт сверху вниз». Теперь он смотрел сверху вниз на мёртвую, безразличную к его тоске зелень.
— Мы сворачиваем, — вдруг сказал пилот, гражданский тип с обветренным лицом. — Сели на глиссаду.
Вертолёт резко нырнул, закладывая вираж. Внизу, в ложбине между сопок, показались крыши. Не посёлка, а именно что «городка»: несколько двухэтажных кирпичных коробок сталинской постройки, ржавеющие ангары, высоченная, покосившаяся вышка с оборванными проводами. Место, вычеркнутое из времени. Окна в большинстве были забиты фанерой. На одной из стен ещё читалась выцветшая надпись: «Слава труду шахтёров!». Теперь здесь славили что-то иное.
Ми-8 тяжело опустился на бетонную площадку, зарастающую мелкой, жёсткой травой. Ветер от винтов поднял тучи пыли и мусора. Двери открылись, и первое, что ударило по чувствам, — не звук, а запах. Запах сырости, плесени и чего-то химически-сладкого, как дезинфектант. И под ним — слабый, но неистребимый шлейх угольной пыли, въевшейся в кирпич за десятилетия.
Их встретила женщина. Лет пятидесяти, в белом, слегка помятом халате поверх тёплого свитера. Волосы, с проседью, собраны в тугой узел. Лицо умное, усталое, с глазами, видевшими слишком много аномального, чтобы удивляться чему-либо.
— Соколова, Коваль, — констатировала она, не представляясь. — Я — Анна Викторовна, начальник лабораторного комплекса. Следуйте. Вещи принесут.
Она говорила ровно, без интонаций, будто зачитывала инструкцию по разгрузке. Обернувшись, она повела их к самому большому зданию, некогда клубу. Над дверью висела самодельная табличка: «Сектор №7. Прикладная парафизика».
Внутри было чисто, светло и невыносимо стерильно. Длинный коридор с линолеумным полом, облупившимися стенами и множеством дверей. Из-за одной доносился ровный гул генераторов, из-за другой — тихий, монотонный писк аппаратуры. Воздух был сухим и жёстким, вымороженным кондиционерами.
— Вы будете размещены в смежных комнатах на втором этаже. Доступ — только в лабораторию, столовую и свою жилую зону. Окна не открывать. На связь с внешним миром — запрет, — отчеканила Анна Викторовна, поднимаясь по лестнице. — В 16:00 — первое совещание и первичный анализ артефактов.
— Кто ещё работает здесь? — спросила Вероника.
— Коллектив небольшой. Физики-теоретики, парочка бывших радиоэлектронщиков со «звёздных войн», врач. И охрана, само собой. Все мы… добровольцы. С специфическим опытом.
— Каким опытом?
Женщина на секунду замедлила шаг.
— Опытом столкновения с явлениями, не укладывающимися в учебники. И опытом выживания после этого.
Комната Алексея была похожа на монашескую келью или камеру: кровать, стол, стул, шкаф. На столе — блокнот и три карандаша, заточенные до идеальной остроты. На окне — глухая металлическая ставень изнутри. Он бросил рюкзак на кровать и подошёл к стене. Она была холодной на ощупь. Не просто прохладной. Холод шёл изнутри кладки, будто здание стояло на вечной мерзлоте. Или само было её частью.
В 16:00 они спустились в лабораторию. Это был просторный зал, бывший спортзал, теперь заставленный столами с приборами. В центре, под колпаком из толстого прозрачного пластика, лежали термос и кольцо. Вокруг, у мониторов, сидели несколько человек. Пожилой мужчина с бородой философа и взглядом фанатика, молодая девушка с лихорадочно блестящими глазами, сутулый техник в очках с толстыми линзами. И Митяй, стоявший в стороне, как надзиратель.
Анна Викторовна взяла слово.
— Коллеги. Объекты А-1 и А-2. Предполагаемая связь с инцидентом 1978 года, с материальной проекцией. Приступим.
Девушка, Лена, первая нажала кнопку. Над термосом включился сканер, испуская тонкий луч синего света.
— Объект А-1. Металлический сплав соответствует стали образца 70-х. Но… есть включения.
— Какие? — спросил бородач, которого звали Игорь Семёнович.
— Вкрапления в структуре. Анализ… это лёд. Молекулярный лёд, встроенный в кристаллическую решётку металла на атомарном уровне. Такого не бывает. Это всё равно что встроить дерево в сталь.
— А температура? — спросила Вероника.
— Минус двести по Цельсию в ядре объекта. Поверхность — минус сорок. Он не нагревается. Он… отсасывает тепло из окружающего пространства, поддерживая свой статус-кво.
— Вечный холодильник, — мрачно пошутил техник.
— Хуже, — сказала Лена. — Он активен. Пульсирует. Каждые… 4 минуты 17 секунд происходит микровсплеск. Энергетический выброс неизвестной природы.
— Ритм, — прошептал Алексей. Все повернулись к нему. — У отца часы остановились в 04:17. И этот пульс…
— Совпадение? — усмехнулся Игорь Семёнович.
— Здесь нет совпадений, — холодно парировала Анна Викторовна. — Объект А-2.
Кольцо изучали иначе. Его поместили в камеру с лазерным интерферометром.
— Металл — серебро 925 пробы. Гравировка. Но… — техник поправил очки. — Оно излучает.
— Радиация? — насторожился Митяй.
— Нет. Сверхслабое электромагнитное поле. И оно модулировано. Мы записали эту модуляцию, усилили… — Он нажал кнопку. Из динамиков полился звук. Сначала тихий, потом нарастающий. Это был стук. Чёткий, ритмичный. Не просто удары. Это был стук колёс по стыкам рельсов. Тот самый, гипнотический ритм движения поезда. И на его фоне — еле слышный, на грани восприятия, лёгкий, прерывистый скрип. Как скрип двери тамбура.
В лаборатории все замерли. Алексей узнал этот ритм. Это был ритм его детства, колыбельная, под которую он засыпал, когда отец возвращался с ночной смены и тихо ходил по квартире. Стук-скрип, стук-скрип.
— Это… запись? — спросила Вероника, бледнея.
— Нет, — ответил техник, и в его голосе был суеверный трепет. — Это излучение в реальном времени. Оно… меняется. Смотрите. — На экране бежала синусоида. — Оно реагирует.
— На что?
Техник медленно повернулся и посмотрел прямо на Алексея.
— На него. Когда он вошёл в комнату, амплитуда выросла на тридцать процентов. Когда он подошёл ближе — ещё. Оно… откликается на него.
Митяй резко выпрямился.
— Подтвердите.
— Смотрите сами. — Техник жестом пригласил Алексея отойти к двери. Синусоида на экране поползла вниз. Он сделал шаг вперёд — кривая рванула вверх. Чёткая, недвусмысленная корреляция.
— Кровь, — тихо сказала Анна Викторовна. — Родственная связь. Канал.
— Не просто канал, — возразила Вероника, её научный азарт пересилил мрак происходящего. — Это маяк. Или… пульт дистанционного управления. Кольцо настроено на его биополе. Оно как тумблер.
И в этот момент погас свет. Не полностью. Аварийное освещение, тусклое, красноватое, выхватило из тьмы испуганные лица. Генераторы за стенами взревели, набирая обороты.
— Сбой? — крикнул Митяй.
— Нет! Смотрите на объект А-1! — закричала Лена.
Термос под колпаком дрогнул. Лёд на нём треснул, но не растаял. Из трещин повалил густой, белый пар, который не рассеивался, а клубился, уплотняясь. И в этом пару, как на плёнке старого проектора, поплыли изображения. Обрывки, тени. Рука в заношенном свитере, касающаяся стены вагона… лицо женщины, закутанной в платок, с глазами, полыми от ужаса… и на мгновение — чёткий кадр: номер вагона «1277», а за его грязным стеклом — силуэт в форме машиниста, стоящий спиной, смотрящий в чёрную пустоту за окном.
Алексей задохнулся. Это был он. Отец.
Изображение держалось несколько секунд. И вдруг фигура в форме резко обернулась. Не к ним. Будто услышала что-то позади себя, в глубине того вагона. Её движение было резким, оборонительным. И в тот же миг из динамиков, всё ещё подключенных к интерферометру, вырвался не звук, а вопль. Искажённый, полный статики, боли и ярости. Человеческий голос, доведённый до предела.
«НЕ СМОТРИ! ЗАКРОЙ…»
Голос оборвался. Свет мигнул и зажёгся в полную силу. Изображение исчезло. Термос лежал с потрескавшимся льдом. Кольцо на столе перестало излучать — синусоида на экране превратилась в ровную линию.
В лаборатории стояла гробовая тишина. Лена плакала, уткнувшись лицом в ладони. Техник дрожащими руками поправлял очки. Игорь Семёнович был бледен как полотно.
— Что… что это было? — тихо спросил Митяй. В его голосе не было командных нот, только растерянность.
— Отклик, — сказала Анна Викторовна. Её лицо было каменным, но руки сжаты в белые кулаки. — Прямой отклик на попытку сканирования. Или на присутствие живого родственника. Они… они не просто «там». Они в ловушке. И они видят. Чувствуют. Страдают.
— «Не смотри», — повторил Алексей. Его собственный голос казался ему чужим. — Он предупреждал. Не того, кто в вагоне. Нас. Он чувствовал, что мы смотрим. И что это опасно. Для них или для нас?
— Для всех, — сказала Вероника. Она подошла к столу, посмотрела на замолчавшее кольцо. — Контакт установлен. И он двусторонний. Мы не просто наблюдатели теперь. Мы участники. Они знают о нас. И тот… тот, кто вызвал тот вопль отца, — он тоже, возможно, знает.
Митяй пришёл в себя первым. Его лицо вновь стало непроницаемой маской.
— Все данные — под гриф. Никаких самостоятельных экспериментов. Коваль — с этого момента ваш доступ в лабораторию только в сопровождении. Мы не знаем, какую роль вы играете в этом… диалоге.
— А вы хотите его прекратить? — с вызовом спросил Алексей.
— Я хочу понять, можно ли закрыть дверь, не выпуская наружу того, что за ней сидит! — рявкнул Митяй, впервые повысив голос. В его глазах горел уже не просто контроль, а страх. Страх человека, столкнувшегося с чем-то, что не берётся приказом или пулей.
Вечером, в своей келье, Алексей сидел на кровати. В руках он держал кольцо. Оно снова было просто холодным куском металла. Но он знал, что это не так. Он помнил тот вопль. В нём была не только боль. Была воля. Отец боролся. С чем? С «ними»? С самим собой? С безумием?
Он вспомнил, как отец учил его не бояться темноты в лесу. «Тьма — она не враг, Лёш. Она просто… отсутствие. Страшно не то, чего не видишь. Страшно то, что ты себе воображаешь на это место. Не давай страху рисовать картинки. Смотри фактам в лицо».
Факты были таковы: его отец, спустя сорок лет, был жив в каком-то кошмарном подобии жизни. Он пытался что-то сообщить. Он пытался защитить. И теперь этот контакт, эта дверь, была привязана к нему, Алексею, как якорь.
Стук в дверь был тихим, но чётким. Вошла Вероника. Она выглядела измотанной, но собранной.
— Я проанализировала спектр всплеска, — сказала она без предисловий. — Тот, что был при… голосе. Он совпадает с данными о магнитных бурях 1978 года. И с сегодняшней активностью солнца.
— То есть?
— Порог становится тоньше. При определённых условиях… он может порваться. Или открыться полностью. И кольцо, и ты — вы не ключ в привычном смысле. Вы… катализатор. Или цель. Не знаю. — Она села на стул. — Я всегда верила, что всё можно измерить и объяснить. Но этот вопль… это была не просто звуковая волна. Это была сама боль, переданная как данные.
— Ты боишься? — спросил он.
— Да. Но больше я боюсь того, что мы сдадимся и оставим их там. Или что Митяй и ему подобные решат «обезвредить» ситуацию, просто уничтожив всё здесь, включая нас. — Она посмотрела на него. — Твой отец сказал «ключ». Мы думаем, это ты. А что, если ключ — это действие? Определённое действие, которое нужно совершить с твоим участием?
— Например?
— Не знаю. Вернуться на ту поляну? Попытаться… ответить? Но на что? И чем?
Они замолчали. Из-за стены, сквозь толстый кирпич, донёсся приглушённый, но знакомый звук. Не скрежет. Гудок. Тот самый, одинокий гудок. Он прозвучал один раз, коротко, как сигнал. Или как вопрос.
Алексей вздрогнул. Кольцо в его ладони, казалось, на мгновение стало чуть холоднее. Он посмотрел на запертую металлическую ставню на окне. За ней была тайга, ночь, и та точка на карте, где рельсы сорок лет назад оборвались, уведя его отца в ледяную тьму.
— Мы найдём ответ, — тихо сказал он, не зная, говорит он Веронике или тому призрачному гудку за стенами. — Даже если это последнее, что мы сделаем.
Они сидели в молчании, слушая, как в системе вентиляции гудит мёртвый, стерильный воздух, не способный смыть запах страха, пыли и далёкого, вечного льда.