Извольте, господа! Случай был в Петербурге, аккурат после бала у Трубецких. Выхожу я, значит, на крыльцо, саблю поправляю, а тут – она.
На вид – сущий ангел, нимфа! Талия такая, что если я ее своими ручищами обхвачу, то пальцы в замок трижды сойдутся. А формы... Эх, господа, скажу я вам: чепец на ней сидел плотно, но то, что пониже чепца, в корсете так металось, будто два молодых породистых щенка в мешке подрались! И все на волю просятся, шельмы, прямо к моему доломану льнут.
Я, понятно, грудь колесом, ус подкрутил:
– Сударыня, – говорю, – я поручик Ржевский. Не изволите ли осмотреть мою коллекцию... э-э... полковых штандартов? В моей карете как раз один завалялся, очень шелковистый на ощупь.
Она глазками – луп-луп, ресничками – фр-р-р, как шмель крыльями.
– Ах, поручик, – шепчет, а сама губки алые надула, будто вишню раздавить хочет. – Я девушка строгих правил. Мне маменька велела с гусарами только о литературе беседовать.
Я, конечно, опешил. Но гусар я бывалый, сразу нашелся.
– Литература, говорите? – усмехнулся я. – Так это же моя страсть! У меня в карете как раз томик Пушкина лежит, иллюстрации там... Ах, иллюстрации! Вы таких, сударыня, отродясь не видывали. Изумительные!
Она глазками сверкнула, заинтересованно так.
– Иллюстрации? – переспросила. – А что за издание?
– Редчайшее! – отвечаю. – В одном экземпляре. С такими подробностями, что даже самому Пушкину и не снились! Позвольте вас проводить к карете, там при свете фонаря лучше видно будет.
Она еще немного поколебалась, но любопытство взяло верх. Уселись мы в карету, я велел кучеру ехать медленно по пустынным улицам. И там, господа... Впрочем, что там было, пусть останется тайной между мной, прекрасной дамой и Пушкиным! Скажу одно: литература, особенно с хорошими иллюстрациями, способна творить чудеса.
*
Ну, уговорили-уговорили, расскажу продолжение. Так вот, господа, сидим мы в карете. Темно – хоть глаз выколи, только фонари мимо окон проплывают как привидения. Она дышит часто, корсет на ней так и трещит, бедолага, того и гляди пуговицы полетят, как ядра под Бородино!
Я, не будь дурак, придвинулся поближе. Чувствую – от нее духами парижскими несет и чем-то таким... сладким, как малина в июле.
– Поручик, – шепчет, а сама коленкой об мою саблю нечаянно так – стук! – А где же книга? Вы обещали иллюстрации...
– Тише, душа моя, – отвечаю я басом, а сам уже чувствую, что во мне не поручик, а целый генералиссимус просыпается. – Книга – это материя тонкая. Ее сначала на ощупь изучить надо, по переплету.
И руку так аккуратно ей на талию кладу. Она вздрогнула, как кобылица перед барьером, но не отстранилась. Только вздохнула, да так глубоко, что у меня в ушах зазвенело.
– Ах, – говорит, – поручик, какой у вас переплет... жесткий. Это, верно, сафьян?
– Это, сударыня, – шепчу ей прямо в ушко, усы едва щеки касаются, – чистая сталь и верность долгу! Но вы не отвлекайтесь. Сейчас мы перейдем к вступлению.
И тут карету на кочке как подбросит! Она – хоп! – и прямо ко мне на дежурство, то бишь на колени. Ручками шею мою обхватила, а губки совсем рядом, горячие, как пушечный ствол после третьего залпа.
– Поручик, – лепечет, – мне кажется, мы пропустили оглавление...
– К черту оглавление, ангел мой! – рычу я. – Мы сразу к кульминации переходим! В этой главе, между прочим, описывается, как кавалерия берет неприступную крепость штурмом, без единого выстрела, одними только... маневрами!
Она засмеялась, да так лукаво, и пальчиком мне по эполету проводит:
– А если крепость не желает сдаваться без боя? Если у нее... глубокие рвы и высокие бастионы?
– Тогда, – отвечаю, расстегивая верхний крючок мундира, ибо жарко стало, как в аду, – гусары пускают в ход тяжелую артиллерию и тактику измора! Пока комендант крепости не попросит... пощады.
И только я собрался, так сказать, закрепиться на завоеванных позициях, как карета остановилась. Кучер, каналья, орет: «Приехали, ваше благородие!»
Она встрепенулась, чепец поправила, глазки блестят:
– Ах, поручик, какой вы... эрудированный! Завтра непременно дочитаем вторую главу. У маменьки как раз будет мигрень.
Выпорхнула из кареты, только шлейф мелькнул. А я сижу, господа, саблю протираю и думаю: «Вот тебе и Пушкин... Вот тебе и иллюстрации!» Налейте-ка мне еще лафиту, а то в горле пересохло от такой... классики!
*
Налейте, господа, налейте! Ибо то, что последовало на следующий вечер, требует не просто лафиту, а целого жбана ледяного шампанского!
Прихожу я, значит, к ним в особняк. Тишина – как в пороховом погребе перед взрывом. Маменька, как и было обещано, изволит почивать с мигренью, а моя нимфа ждет меня в библиотеке. И какая, доложу я вам, картина! Сидит она в кресле, на ней халатик шелковый, тонкий – сквозь него вся диспозиция видна лучше, чем в подзорную трубу господина Кутузова.
– Ах, поручик, – говорит она, а сама ножку из-под подола выставила. – Я все утро думала о вашем... методе изучения литературы. Неужели гусары всегда так глубоко проникают в суть предмета?
– Сударыня, – отвечаю я, сбрасывая шинель прямо на бюст Вольтера (старику все равно, а мне мешает), – мы, гусары, народ решительный. Если уж беремся за изучение, то доходим до самого корня, до самой, так сказать, сердцевины переплета!
Подхожу я к ней, а сердце в груди чечетку бьет. Она берет мою руку и кладет себе... нет, господа, не на сердце, а чуть ниже, на то самое место, где у дам корсет обычно заканчивается и начинается самое интересное.
– Почувствуйте, поручик, – шепчет, – как у меня... ритм повествования сбивается. Кажется, в этой главе намечается лирическое отступление.
Я чувствую – там под шелком жара такая, что можно сигару прикуривать! Кожа атласная, гладкая, и вся она под моей ладонью ходуном ходит, как море перед штормом.
– Это, душа моя, не отступление, – хриплю я, а сам уже второй крючок на доломане зубами рву, ибо пальцы заняты изучением рельефа местности. – Это – завязка! Сейчас мы приступим к подробному описанию природы... в ее первозданном, так сказать, виде.
И тут она, шельма, опрокидывается на спину, халатик этот проклятый распахивается, и передо мной открывается такая... «Энциклопедия», господа, что я напрочь забыл все слова, кроме междометий! Белизна такая, что снега в Альпах кажутся сажей, а розовые бутоны... эх, какие там были бутоны! Прямо просятся, чтобы их сорвали кавалерийским наскоком.
Я только пристроился, чтобы, значит, поставить жирную кляксу на этой странице, как вдруг за дверью – «Топ! Топ! Топ!».
– Боже! – вскрикивает она. – Это маменька! У нее, верно, капли закончились!
Я, не будь дурак, в окно – прыг! Благо, первый этаж. Лечу и думаю: «Ну, Ржевский, ну, книгочей! Опять на самом интересном месте закладку поставили!»
Выползаю из кустов, мундир в пыли, ус отклеился, а в голове одна мысль: завтра непременно вернусь. Ибо такую... литературу надо перечитывать дважды, а лучше – до полной потери сознания у автора и рецензента!
Ну, что затихли? Пейте, господа! За просвещение!
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь на наш канал, друзья! Новые рассказы на Дзен каждый день!