В своей двухкомнатной квартире Тамара Сергеевна чувствовала себя полновластной и единственной хозяйкой. Квартира была ее детищем и ее крестом одновременно. Она выгрызла ее у жизни, как собака кость, оформив ипотеку пятнадцать лет назад и с тех пор платя каждый месяц ровно двадцать третьего числа, откладывая на черный день из того, что оставалось после оплаты коммуналки, еды и нужд сына. Каждый квадратный метр здесь был выстрадан: обои, которые она клеила ночами после работы, когда Игорь-подросток уже спал; линолеум в кухне, который выбирала с подругой, целый день мечась по строительным рынкам; тяжелый сервант с хрусталем, доставшийся от матери, который они втаскивали на шестой этаж с тремя грузчиками.
Это была ее территория, вылизанная, подчиненная железному распорядку.
Сын Тамары, Игорь был частью этого микромира. Он занимал комнату, где стоял его компьютерный стол, кровать и шкаф-купе, как попало забитый его вещами. Он учился в политехе на заочном, работал монтажником в фирме по наружной рекламе – вешал вывески, баннеры, порой уезжал на неделю в командировки по области. Игорь крупный, молчаливый парень, весь в отца, того самого, которого Тамара выставила за дверь с одним чемоданом, когда Игорю едва стукнуло пять. Отец пил, и с тех пор Тамара выстроила всю жизнь по простому и жесткому принципу: никаких мужчин, никаких посторонних, никакого довеска к своей и без того тяжелой ноше. Только она и сын!
Ее стратегия, казалось, сработала: мальчик вырос, не пил, почти не курил, деньги домой приносил, в комнате убирался по первому требованию. Игорю стукнуло двадцать три.
Жизнь, казалось, была нормальной. На работе относительный порядок, здоровье особо не подводило, вечерами Тамара с сыном могли молча смотреть телевизор в зале, каждый со своими мыслями, и это молчание было не тягостным, а уютным. И тут, как гром среди ясного неба.
Это случилось в обычный четверг. Игорь пришел с работы позже обычного, от него пахло металлом и краской. Он молча помыл руки, долго оттирая пальцы от въевшейся грязи, сел за стол, где Тамара уже поставила ему порцию запеченной в сметане курицы с гречкой.
— Мам, — сказал он, аккуратно отделяя вилкой куриное мясо от голени. — Я тут познакомился с одной… девушкой. Хочу, чтобы ты посмотрела. Завтра вечером придем.
Сердце у Тамары екнуло, но лицо она сохранила абсолютно бесстрастным. Медленно вытерла руки полотенцем, висевшим на крючке у раковины. «Посмотрела». Слово какое-то неподходящее, будто не невесту, а новую модель телефона собирался показать. В душе, против воли, зашевелилась надежда: а вдруг? Вдруг хорошая, скромная, из приличной семьи, с образованием, может, даже с работой в офисе? Та, что поймет и оценит порядок в их доме, оценит ее сына, не станет тянуть его куда-то в сторону, а, наоборот, поможет встать на ноги. Мечты-мечты...
Весь следующий день Тамара провела в лихорадочной активности. Она отпросилась с работы пораньше, заехала на рынок за свежей зеленью и хорошими помидорами для салата. Дома застелила скатерть на столе в зале, не повседневную, а праздничную, кремового цвета с вышитыми по краю розами. Достала из серванта фарфоровый сервиз, подарок коллег к ее пятидесятилетию, тщательно протерла каждую чашку, перемыла все столовые приборы, хотя они и так лежали в шкафу идеально чистыми. Приготовила салат «Оливье» – по своему, правильному рецепту, с вареной колбасой, а не с курицей, с солеными огурчиками и обязательно с консервированным зеленым горошком «Бондюэль». Испекла любимые сырники Игоря, из творога, купленного у проверенной бабули у метро, обжарила их до румяной, хрустящей корочки. Курицу замариновала в специях и поставила в духовку. Каждое движение было отточенным. Она окинула взглядом столовую: красивая скатерть, хрустальная ваза с яблоками, аккуратно расставленные тарелки, салфетки в кольцах. Все дышало достоинством, солидностью.
«Пусть видит, в какой дом приходит», – подумала Тамара с суровым удовлетворением.
Звонок в дверь раздался ровно в семь. Женщина застыла на секунду в коридоре, стряхнула воображаемую пылинку на кофте, глубоко вдохнула и открыла.
На пороге стоял Игорь. А рядом… тетка. Слово само, грубое и точное, ударило в сознание. Лет под сорок, это было видно сразу, по состоянию кожи вокруг глаз, по усталой осанке, по тому, как легла помада на чуть обветренные губы. Лицо не плохое, когда-то, наверное, милое, но сейчас уставшее, с сеточкой мелких морщин у глаз, которые не скрывал даже довольно толстый слой тонального крема. Волосы яркого, неестественного медно-рыжего цвета, собранные в небрежный, торчащий в разные стороны хвост. Одежда кричала о бедности и дурном вкусе: короткая, поношенная куртка из искусственной кожи, из-под которой виднелся блестящий топ, и обтягивающие джинсы на полразмера меньше, чем нужно. А за ее спиной стоял мальчишка лет десяти-двенадцати, угрюмый, в дешевой спортивной куртке, не снимая капюшон.
Тамара почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб. В глазах потемнело, и она машинально ухватилась за косяк двери, чтобы не сделать шаг назад.
— Мам, это Света и ее сын, Миша, — проговорил Игорь, и в его голосе прозвучала непонятная нота – то ли вызов, то ли смущение. Он смотрел куда-то мимо матери, в глубь прихожей.
— Проходите, — выдавила из себя Тамара деревянным голосом.
Они прошли в зал, словно процессия. Света села на самый краешек стула, как птица, готовая взлететь, и сразу окинула комнату сканирующим взглядом – от серванта с хрусталем до телевизора на тумбе. Мальчик пристроился рядом, не снимая куртку и капюшон, уставившись себе на колени.
— Ой, Тамара Сергеевна, какая у вас чистота-красота, — затараторила Света хрипловатым, прокуренным голосом. — Прям как в журнале. И пахнет… вкусно-превкусно. Мы, правда, по дороге перехватили по пирожку, так что не беспокойтесь особо.
Тамара молча кивнула. Ее руки, абсолютно автоматически, совершали нужные движения: она взяла чайник, разлила заварку по чашкам, налила кипяток.
Разговор не клеился с самого начала. Игорь молчал, сгорбившись и методично разрывая бумажную салфетку на мелкие кусочки. Света пыталась заполнить звенящую тишину потоком слов. Она рассказывала о работе кассиром в супермаркете «У дома», жаловалась на низкую зарплату, на злого администратора, на родителей, с которыми ютилась в одной комнате восемнадцатиметровой общаги, доставшейся ее отцу-железнодорожнику. Потом перешла к бывшему мужу, Мишиному отцу: «Да он алкаш и козел редкий, алименты платить бросил, как с работы его выперли…» Мальчик Миша при этих словах только глубже втянул голову в плечи.
Тамара слушала, и внутри нее медленно закипала смесь из ярости, обиды и отвращения. Каждое слово Светы, каждая ее интонация, взгляд, скользящий по ее вещам с оценивающим любопытством, – все кричало об одном. Об расчете.
— А образование у тебя какое, Света? — спросила Тамара.
— Да какое образование… — махнула та рукой, и на запястье блеснула дешевая бижутерная цепочка. — Техникум торговый. Но это же сейчас ничего не значит. Жизнь — вот образование. Тяжелая жизнь.
«Пожалел». Это слово Света употребила, рассказывая, как Игорь помог ей донести тяжелые пакеты из магазина. «Прям пожалел, бедную одинокую женщину, не испугался горькой доли».
Тамара все поняла. Поняла, куда смотрят эти цепкие глаза. Поняла, почему ее сын, ее мальчик, не может поднять головы. Поняла, что это не просто девушка. Это — бедствие, одетое в потертую куртку и с рыжим хвостом.
Они пробыли чуть больше получаса. Света на прощанье щедро одарила ее фальшивой улыбкой: «Мы к вам еще обязательно заглянем, Тамара Сергеевна, вы уж не соскучитесь без нас!»
Дверь закрылась. Тамара стояла посреди зала, глядя на нетронутые сырники, остывшую курицу, на полную салатницу «Оливье». На две чашки с недопитым чаем, на одной из которых ярко-алая помада на краю. Медленно, очень медленно, она подошла к столу, взяла чашку Светы, отнесла ее в раковину, открыла кран и долго, тщательно смывала это красное пятно.
Это был не просто визит, а вторжение на ее территорию. И сын был уже по ту сторону баррикады.
Тамара ждала сына в темноте, не включая свет на кухне. Стол стоял нетронутым, как памятник собственному идиотизму и наивным надеждам. Игорь вернулся за полночь. Шаги его были тяжелыми. Он вошел, щелкнул выключателем, и яркий свет больно ударил ей в глаза. Он стоял в дверях кухни, огромный, с каменным, закрытым лицом.
— Ну? — спросила Тамара. Ее голос был осипшим от слез. — Объясняй, сейчас же.
— Что объяснять? — бросил он, снимая куртку и кидая ее на стул. — Сама же видела. Света нормальная женщина. Ей тяжело.
— Женщина, — повторила Тамара — Да, Игорь, она женщина. Ей тридцать шесть и у нее ребенок-подросток. Она живет с родителями в комнате в общежитии. Ты с ума сошел? Что у тебя в голове?
— Она одна меня понимает! — вдруг рявкнул Игорь, и его глаза, наконец, встретились с ее взглядом, и оказались полными юношеской ярости. — Она не как ты! Не по шаблону, не по расписанию! Она живая! И у нас… есть чувства.
— Чувства? — Тамара фыркнула. — Да ты глаза-то протри, дурак! Она за тебя, за лоха молодого, цепляется, как за соломинку! Ей нужна крыша над головой!
— Мама, прекрати! — он ударил ладонью по столу, тарелки звякнули, вилка со звоном упала на пол. — Ты ее не знаешь! Она не такая!
— А я говорю, что именно такая! Залезть в готовую квартиру на шею к парню, который на полтора десятка лет моложе. У нее ребенок не намного младше тебя. И ты ведешься! Ты других-то девушек видел? Нормальных?
— Мне ее прошлое неинтересно! — выкрикнул он, и его лицо покраснело. — И ребенка я принял. Миша пацан неплохой, просто замкнутый.
— О, как благородно! Принял. А что ты можешь ему дать, позволь спросить? Ты сам на нормальную куртку себе полгода копишь! Она-то на что рассчитывает? Что ты будешь ее кормить, одевать, ее и ее сына? Да вы с ней через месяц по миру с протянутой рукой пойдете!
— Не пойдем! — уперся он, сжимая кулаки. — Мы… мы будем вместе. Будем жить вместе.
Холодные мурашки пробежали по спине Тамары.
— Где? — прошептала она, уже зная ответ.
Игорь отвел взгляд и это было красноречивее любых слов. Он смотрел в угол.
— Здесь, — пробормотал он. — Пока не встанем на ноги. В моей комнате.
— В моей квартире, — поправила его Тамара, и каждое слово падало, как тяжелая капля ледяной воды, отмеряя дистанцию между ними. — В моей квартире, за которую я двадцать лет пахала. А ты хочешь подселить сюда эту… эту зрелую даму с ее прицепом? Чтобы она тут ходила, дышала, хозяйничала? Чтобы ее родители-алкоголики тут шныряли? Чтобы тут воняло ее дешевой парфюмерией и перегаром? Да ты совсем спятил, Игорь?
— Она не будет хозяйничать! Мы просто будем тихо жить в моей комнате! — закричал он. — Ты что, не понимаешь, что нам больше негде жить? На съем у меня денег нет! У Светы зарплата копейки! А она… — голос его дрогнул, в нем прозвучал какой-то странный, сдавленный звук.
— Она что? — прошипела Тамара, поднимаясь. Они стояли теперь друг напротив друга через кухонный стол, как два враждебных лагеря. — Договаривай, раз начал!
— Она беременна, мама! — выпалил парень, и лицо его исказилось гримасой, в которой было все: и вызов, и страх, и беспомощность. — У меня будет ребенок! Мы семья и мы будем жить здесь!
Тамара охнула и осела. Все худшие кошмары, все тайные материнские страхи материализовались в одной, чудовищной фразе. Ловушка, примитивная, как мир, захлопнулась. И ее сын, ее глупый мальчик, оказался внутри, с капканом на ноге.
— Беременна… — прошептала она, и шепот этот перешел в крик, полный такого отчаяния, что Игорь невольно отступил на шаг. — Да ты слепой идиот! Это же классика жанра! Нашла мальчика помоложе, чтобы пристроить себя и своего м оболтуса! И ты, мой сын, повелся! На аборт ее, слышишь? Немедленно! Я не позволю этой авантюристке сгубить твою жизнь на корню!
— Никакого аборта! — заревел он в ответ, и его крик потряс маленькую кухню. — Это мой ребенок и мы поженимся! И будем жить здесь! Ты ничего не можешь с этим сделать! Я здесь прописан!
— Прописан ты, дурак, у своей бабушки, в ее однокомнатной клетушке! — отрезала Тамара, и мысль об этом была единственной соломинкой в этом безумном водовороте. Ее мать, женщина с характером крепче гранита, такую Свету на порог не пустит ни за какие коврижки.
— А здесь моя собственность! Купленная, оплаченная, выстраданная! И я решаю, кто переступит этот порог! Твоя зрелая тетка с детенышем и животом — нет! Никогда!
— Тетка? Да как ты смеешь ее так называть! Она будет моей женой!
— Жена? В тридцать шесть, с чужим ребенком на руках и без гроша за душой? Это не жена, Игорь, это пожизненная каторга! Ты будешь ее кормить, ее сына, своего! А она будет рожать и на твоей шее висеть. Ты закопаешь свою молодость, все свои возможности в двадцать три года! Я не позволю!
— Моя жизнь — мое дело! — орал Игорь, трясясь от бессильной ярости, сжимая и разжимая кулаки. — Ты всю жизнь мной командовала! Что мне носить, с кем общаться, куда поступать! Больше такого не будет. Я взрослый и сам принимаю решения!
— Взрослый? — Тамара истерично захохотала. — Взрослый, который зацепился за первую же юбку, которая на него повесилась? Взрослый, который готов сходу взвалить на себя три рта? Взрослый, который даже комнату в коммуналке снять не может? Да ты щенок несмышленый, сопливый! И пока ты живешь у меня на всём готовом, ты будешь слушать, что я тебе говорю!
— Я слезу с твоей шеи! — проревел он, и его глаза наполнились ненавистью. — Я приду и заселюсь сюда с ней, и ты ничего не сделаешь! Попробуй не пусти!
— Попробуй прийти, — холодно бросила ему в ответ Тамара. — Посмотрим.
Он развернулся, схватил свою куртку со стула, с такой силой дернул входную дверь, что та, ударившись о стопор, задрожала всем полотном, и выскочил на площадку. Грохот захлопнувшейся двери отозвался долгим эхом в подъезде.
Тамара осталась одна. Слез больше не было. Сын думал, она сломается. Он верил, что материнское сердце дрогнет, размякнет, примет его «семью». Он не знал, не помнил, а может, никогда и не понимал, что ее сердце, много лет назад, когда она в тридцать лет выставляла за дверь его отца с одним потрепанным чемоданом, уже закалилось. Оно могло защищать, но могло и рубить без пощады.
Тамара не спала всю ночь. Сидела в темноте на кухне, смотрела в окно на темные квадраты соседних домов. К утру решение созрело и стало твердым.
Утром, как только пробило девять, она позвонила мастеру из объявления у подъезда. К десяти тот уже был на месте – полный мужик с сумкой инструментов.
— Меняйте, — коротко сказала Тамара, указывая на дверь. — И цилиндр, и сам замок.
Пока мастер возился, сверля, стуча, она стояла рядом, сложив руки на груди, и смотрела. Старые ключи она взяла в руку, подержала холодный металл, а потом, не глядя, сунула в карман халата. Вышла на лестничную клетку и выбросила их в ствол мусоропровода. Послышался негромкий, удаляющийся звон. Все, мосты сожжены.
Потом она двинулась в комнату Игоря. Вошла и остановилась на пороге. Комната пахла им: его одеколоном, грязным носком, валявшимся под кроватью. Она принялась за дело методично, без суеты и эмоций. Сняла с полок книги – фантастику, которую он любил, учебники по политеху, старые тетради. Сложила в картонную коробку. Открыла шкаф. Стала доставать одежду: джинсы, футболки, свитера. Аккуратно, не сминая, укладывала в большую дорожную сумку на колесиках, с которой он ездил в редкие командировки. Нашла на дне шкафа коробку со старыми детскими вещами – потрепанного плюшевого медведя, машинки, какие-то грамоты из школы за спортивные достижения. Недолго думая, сунула и это в отдельную коробку. Пусть забирает все свое прошлое. Ей оно больше не нужно. Компьютер, монитор, системный блок она оставила на месте – тяжелые, пусть потом сам забирает, если захочет.
Когда все было готово, она выкатила сумку и вынесла коробки в прихожую, поставила их аккуратным рядом у двери. Потом вернулась, села в свое любимое кресло в зале, взяла в руки давно заброшенное вязание и стала ждать. Ждала с каменным лицом, а руки вязали автоматически.
Игорь пришел на третий день, ближе к вечеру. Сначала он не смог попасть в квартиру, но еще не понял. Когда мать открыла, подумал, что заклинил замок. Увидев свой багаж у двери, замер на пороге прихожей, не решаясь войти дальше. Лицо его было серым, невыспавшимся, щетина отросла темной тенью.
— Это что такое? — спросил он глухо, не поднимая глаз на мать.
— Твои вещи. Забирай и уходи к своей будущей жене, — ответила Тамара, возвращаясь к вязанию. .
— Ты… поменяла замки? — в его голосе прозвучало сначала недоверие, потом прорвалась ярость.
— Да. Это моя квартира и мое право. Ключей у тебя больше нет.
— Мать, да ты совсем еб… охренела? — он сделал шаг вперед, и его кулаки снова сжались. — Куда я денусь с этим? У Светы в конуре теснотища, родители орут, Миша на раскладушке! Нам негде жить!
— Не мои проблемы, — отрезала Тамара.— Ты выбрал взрослую, самостоятельную жизнь, вот и решай взрослые проблемы. Снимай комнату, угол, подвал. Или к бабушке ступай, просись. Но сюда и не с ней. Никогда.
— Значит, так? Сына родного на улицу? Из-за своих принципов, из-за своей жадности до квадратных метров?
— Ради твоей же жизни, дурак! — сорвалась она наконец, швырнув вязание на кресло и вставая. — Чтобы ты не сгубил ее в двадцать три года! Чтобы не взвалил на себя неподъемную ношу! Она тебя сожрет заживо, понимаешь? Выпьет все соки, а потом, когда ты станешь ей не нужен, выкинет, как использованную тряпку! А на твоей шее уже будут висеть двое детей и ярмо на всю жизнь! Я не позволю этого! Ни за что!
— Не позволишь? — он задохнулся от негодования. — А кто ты такая, чтобы позволять? Ты просто законченная эгоистка! Тебе дороже квартира, чем счастье твоего родного сына!
— Счастье? — она закатила глаза. — Какое там счастье? Счастье вкалывать как проклятый, чтобы хватало на еду и на коммуналку? Счастье слушать вечные упреки и нытье? Счастье смотреть, как она превращает мой дом в филиал своей общаги? Это не счастье, Игорь! Это ад кромешный! Лучше уж буду эгоисткой, чем пущу ее сюда.
— Да пошла ты к черту! — закричал он, и в его крике прорвалась настоящая, неприкрытая ненависть. — Я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу! Ты не мать! Ты тюремщик! Я уйду и никогда, ты слышишь, НИКОГДА не вернусь! И своего внука ты не увидишь никогда в жизни!
— Обойдусь, — тихо сказала Тамара.
Но сын уже не слышал. Он дико рванул к чемоданам, схватил тяжелую сумку на колесиках, дернул за ручку. От резкого движения картонная коробка сверху опрокинулась, и на пол высыпались его детские игрушки: плюшевый медведь, несколько машинок, кубики. Он даже не взглянул, грубо пнул ногой медведя в сторону, хлопнул дверью со всей силы и ушел. Звук его тяжелых, быстрых шагов на лестнице быстро затих.
Тамара стояла неподвижно, слушая, как стихает эхо. Потом медленно, будто каждое движение давалось огромным усилием, подошла к месту, где лежали игрушки. Опустилась на колени. Руки ее дрожали, в горле стоял огромный ком, который не давал дышать. Она собрала машинки, кубики, потянулась за медведем. Подняла его, отряхнула пыль с потертого коричневого меха, на секунду, совсем короткую, прижала к щеке. Потом твердо встала, сложила все в перевернутую коробку и поставила ее обратно в прихожую, к стене. Выбросит завтра.
Потом подошла к окну в зале, отдернула край тюлевой шторы. Внизу, у скамейки возле помойки, стояли они. Игорь, сгорбленный под тяжестью сумки, и Света. Она яростно жестикулировала, ее рыжий хвост метнулся в воздухе, как разъяренная лиса. Она тыкала пальцем то в Игоря, то вверх, прямо на окна квартиры. Потом резко схватила коробку, развернулась и, не оглядываясь, зашагала к остановке автобуса. Походка у нее была резкая, почти мужская. Игорь постоял несколько секунд, беспомощно оглядывая оставшийся багаж, потом согнулся, подцепил оставшуюся коробку и поплелся за ней, волоча сумку на колесиках. Он шел, ссутулившись, будто неся на плечах не вещи, а всю тяжесть своего выбора. Тамара смотрела, пока они не скрылись из виду. Долгий, бесславный путь в общагу к ее родителям, или в ночлежку. Куда угодно, но не сюда.
Она вернулась на кухню, села за стол. Налила себе холодного чая, сделала глоток. Чай был горьким, невкусным. Она не жалела ни на секунду, ни на йоту. Она спасла себя от этой женщины. От жизни впроголодь в тесноте и вечных скандалов. Может, он никогда этого не поймет. Возможно, эта ненависть, которую она видела в его глазах, останется с ним навсегда. Возможно, она действительно никогда не увидит этого внука. Но Тамара знала — пусть лучше он ненавидит каменную мать, чем будет жалеть себя, сломленного, опустившегося, в душной комнате с вечно недовольной Светой, ее угрюмым сыном и своим собственным, нежеланным ребенком.
Каменное сердце в груди билось ровно и глухо, отстукивая одинокий, но несгибаемый ритм выжившей. Она выстояла и будет стоять дальше.
Недели текли, сливаясь в монотонный поток. Тамара вернулась привычному ритму: работа, магазин, дом. Квартира сияла стерильной чистотой. Комната Игоря была пуста, компьютер и кровать накрыты старыми простынями, словно саваном. Иногда по вечерам она заходила туда, поправляла складки на ткани, смахивала пыль и выходила, плотно закрывая дверь, будто запечатывая склеп.
Она не пыталась звонить. Он тоже молчал. Ее мать, бабка Игоря, позвонила как-то раз, голос у старухи был хриплый от злости:
— Приходил твой балбес. С этой… рыжей бестией. Хотели у меня жить. Я сказала, что через мой труп и дверь закрыла. Больше не приходили. Ты правильно сделала, Томка. Своих мозгов у него нет, пусть жизнь его учит.
Тамара только молча кивала в трубку. Никакого облегчения от этих слов не было.
Как-то раз, месяца через два, в субботу, когда она мыла окна в зале, дверной звонок заставил ее вздрогнуть. Сердце дико заколотилось – глупая, предательская надежда. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял не Игорь, а Света. Одна, без ребенка. Выглядела она еще более измотанной, чем в тот памятный вечер. Куртка была та же, но, казалось, еще более потертая. Рыжий хвост сбился, пряди выбились и безжизненно висели у лица.
Тамара не открыла. Она замерла, прислонившись лбом к холодному металлу двери.
— Тамара Сергеевна! — донесся сквозь дверь прокуренный голос. — Я знаю, вы дома! Откройте, давайте поговорим по-человечески!
Молчание.
— Ну что вы как маленькая! — голос за дверью стал визгливее. — Игорь-то ваш страдает! Он вас любит, по вам скучает! Мы просто в жутких условиях… Живем у родителей, там спать негде… Игорь на работе с утра до ночи, денег все равно не хватает… Вы же мать! Вы должны понять! Пустите нас хоть на время, пока не разродимся! Ну что вам стоит-то? У вас же две комнаты пустуют!
«Любит. Скучает». Эти слова отозвались ледяным эхом. Любил бы – не выбрал бы тебя, не пошел бы против матери. Скучал бы – нашел бы способ позвонить, написать, прийти без тебя.
— У нас же ваш внук будет! Ваша кровь! — продолжала давить Света, и в ее голосе уже слышались слезы – настоящие или наигранные, Тамара не знала и знать не хотела. — Вы что, и его на улице оставите? Вы же потом пожалеете!
Тамара медленно отошла от двери, прошла на кухню, села на стул и взялась за виски. Крики за дверью продолжались еще минут пять, потом сменились руганью, тихой, но злобной, потом тяжелыми шагами, удаляющимися по лестнице.
И вновь Тамара не дрогнула. Это был штурм, и она его отбила молчанием и закрытой дверью.
Прошло еще полгода. Зима сменилась хмурой, слякотной весной. Однажды, в конце апреля, когда на подоконнике уже зеленел лук, посаженный от скуки, раздался звонок телефона.
В трубке несколько секунд было тихо, только слышалось тяжелое, неровное дыхание.
— Мам… — голос был до боли знакомым и одновременно чужим, сдавленным, словно его обладатель говорил сквозь стиснутые зубы или плакал.
— Игорь, — произнесла она ровно, без интонации.
— Мам… я… — он запнулся. — Света… Она… У нее выкидыш случился месяц назад.
Тамара закрыла глаза. Чувство облегчения, против воли, накатило на нее.
— Жалко, — сухо сказала она.
Что ей было жалко? Ребенка? Его иллюзии? Его потраченные полгода?
— Все разваливается, — прошептал он в трубку с надрывом. — Она… она стала другая. Или я ее не такой видел. Вечно ноет, скандалит, на родителей орет, на Мишку орет… Денег нет. Я устроился на вторую работу, разносчиком пиццы, но все равно… Мам… — голос его дрогнул, в нем прозвучала детская мольба, которая когда-то заставляла ее бежать ночью в аптеку. — Мам, я, кажется, ошибся.
В этот момент каменное сердце Тамары Сергеевны могло бы растаять. Могло бы сказать: «Приходи, сынок, мы все забудем. Возвращайся домой». Она чувствовала, как эти слова подступают к горлу, но молчала. Слушала его тяжелое дыхание.
— Я… я не знаю, что делать, — выдавил он
— Это взрослая жизнь, Игорь, — произнесла она четко, и каждый звук давался ей с усилием, как будто она вытаскивала из себя занозы. — Ошибки часть ее и их исправляют сами.
— То есть… ты не поможешь? — в его голосе прозвучало не столько разочарование, сколько удивление, будто он все еще верил в волшебную маму, которая все исправит.
— Я уже помогла. Я не пустила тебя на дно вместе с ней. Дальше твой путь. Снимай комнату, ищи лучшую работу. Расти. А с ней… тебе решать. Я свое мнение высказала.
На другом конце провода воцарилась гробовая тишина. Потом раздался короткий, обрывочный вздох.
— Понятно. До свидания, мама.
Щелчок. Гудки.
Тамара медленно положила трубку. Ее крепость стояла.
Иногда по вечерам она смотрела на дверь его комнаты и чувствовала боль, как после ампутации. Но это была плата. Плата за его будущее, каким она его видела.
Каменное сердце билось в такт тиканью часов, отмеряя одинокие секунды, минуты, дни. Она выбрала одиночество.