Советский человек не принадлежал себе. Он принадлежал государству, партии, коллективу — кому угодно, только не себе. Право свободно покинуть страну казалось такой же фантастикой, как полёт на Марс. А уж остаться за границей — это уже не проступок. Это предательство Родины, статья 64 УК РСФСР, до пятнадцати лет лишения свободы или расстрел. И всё же люди бежали. Несмотря на страх, несмотря на то, что за их выбор расплачивались семьи. Их называли коротким, как приговор, словом — «невозвращенцы».
Система контроля за выезжающими выстраивалась десятилетиями. Ещё в 1930-х годах побег за рубеж приравняли к измене Родине. К 1960-м механизм достиг совершенства: выездные комиссии, характеристики с места работы, проверки КГБ, анкеты на три поколения родственников. Каждый, кто выезжал — артист, спортсмен, дипломат, — оставлял дома «залог»: семью.
Логика была простой и циничной: человек с женой и детьми в Москве не сбежит. А если сбежит — есть на кого надавить.
По разным оценкам, с 1960-х по 1980-е годы из СССР не вернулись несколько сотен человек. Цифра кажется небольшой, но каждый побег становился ударом по престижу сверхдержавы. Ведь если из социалистического рая бегут лучшие — балетные звёзды, музыканты, гроссмейстеры — значит, что-то в этом раю не так.
16 июня 1961 года в парижском аэропорту Ле Бурже произошла сцена, которая войдёт в историю. Труппа Кировского театра готовилась к вылету в Лондон. Все уже прошли паспортный контроль, когда к двадцатитрёхлетнему Рудольфу Нурееву подошли двое в штатском.
— Рудольф Хамитович, — сказал один из них негромко, — произошли изменения. Вы летите в Москву. Срочный концерт в Кремле.
Нуреев понял всё мгновенно. Никакого концерта не было. Его раскусили: слишком много общался с иностранцами, слишком открыто восхищался Парижем, слишком свободно себя вёл. Теперь его ждала Москва, допросы, конец карьеры.
Несколько минут он стоял неподвижно. Потом заметил французских полицейских у выхода. Несколько шагов — и он уже рядом с ними.
— Я хочу остаться, — выдохнул он по-французски. — Я прошу убежища.
Сопровождающие из КГБ бросились к нему, но полицейские преградили путь. По французским законам, человек на территории аэропорта имел право просить защиты.
Через час Нуреев стал первым «невозвращенцем» такого масштаба. Советские газеты объявили его предателем и моральным уродом. Мать получила инструкции: отречься публично. Она отказалась. Они не виделись двадцать восемь лет — до самой её смерти.
Тринадцать лет спустя, летом 1974 года, в Торонто гастролировал Большой театр. После спектакля труппа грузилась в автобусы, чтобы ехать в гостиницу. Михаил Барышников, двадцатишестилетняя звезда балета, замешкался у служебного входа.
— Миша, ты идёшь? — окликнул кто-то.
— Сейчас, — ответил он.
Автобусы уехали без него. Барышников сел в машину друзей — и исчез.
Позже он говорил об этом с обезоруживающей простотой:
— Я не совершал никакого подвига. Я просто не сел в автобус. Остался там, где хотел быть.
Но «просто» — это для него. Для его партнёрши Нины Сорокиной «просто» обернулось многочасовыми допросами. Для педагога Александра Пушкина — объяснительными и унижением. Для самого Барышникова — заочным приговором и статусом «врага народа».
На Западе его ждала свобода и мировая слава. На Родине — вычеркнутое имя: его убрали из титров фильмов, из книг о балете, из истории Кировского театра. Будто и не было никакого Барышникова.
Самая абсурдная история связана с шахматистом Виктором Корчным. В 1976 году он попросил политического убежища в Нидерландах. Ему было сорок пять лет, он считался одним из сильнейших гроссмейстеров мира — и он устал.
— Я не мог больше, — объяснял он. — Каждый турнир — согласование с чиновниками. Каждая партия — под присмотром. Я хотел играть в шахматы, а не в политику.
Но политика нашла его сама. В 1978 году Корчной вышел в финал чемпионата мира против Анатолия Карпова — любимца советской системы. Матч проходил в Багио, на Филиппинах. И тут началось то, что невозможно было бы придумать.
В зале, в четвёртом ряду, неподвижно сидел человек и смотрел на Корчного не отрываясь. Это был Владимир Зухарь — психолог, а по слухам, гипнотизёр. Советская делегация не скрывала: он здесь, чтобы «помогать Карпову сосредоточиться». Корчной заявил протест.
— Уберите этого человека, — потребовал он. — Он пытается воздействовать на меня.
Протест отклонили. Тогда Корчной нанял собственных «экстрасенсов» — двух членов секты Ананды Марги. Они сидели в зале в оранжевых одеждах и «нейтрализовывали» влияние Зухаря.
Матч превратился в цирк. Но для Корчного ставки были реальными: его жена и сын остались в СССР заложниками. Сына, Игоря, отправили в армию, затем — в лагерь. Несколько лет советские власти использовали семью как инструмент давления. Только в 1982 году, после международных протестов, им разрешили эмигрировать.
Особняком стоит история Мстислава Ростроповича и его жены, оперной певицы Галины Вишневской. Формально они не бежали — им разрешили выехать в 1974 году. Но причина отъезда была политической: Ростропович открыто поддержал Александра Солженицына, пустил опального писателя жить на свою дачу.
Последствия не заставили себя ждать. Концерты отменялись. Записи исчезали из магазинов. Ростропович, величайший виолончелист эпохи, стал «нежелательной персоной» в собственной стране.
В 1978 году их лишили советского гражданства. Указ подписал лично Брежнев. Формулировка была стандартной: «за действия, порочащие звание советского гражданина».
Вишневская узнала об этом из газет.
— Я почувствовала облегчение, — признавалась она позже. — Теперь нечего было терять. Мы стали свободны — по-настоящему.
Гражданство им вернули только в 1990 году. К тому времени система, которая их изгнала, уже агонизировала.
Советского Союза нет уже больше тридцати лет. Статья об измене Родине за невозвращение давно не применяется. Сегодня люди переезжают в другие страны, не оглядываясь на КГБ и не боясь за родных. Это называется «релокация» — мягкое, корпоративное слово, в котором нет ни страха, ни надрыва.
Но тем важнее помнить, какой ценой покупалась свобода. Нуреев не увидел мать перед смертью. Сын Корчного отсидел срок. Ростропович не мог приехать на могилу отца.
Они выбирали свободу — а государство выбирало месть.
Сейчас странно даже представить: уголовное преследование за то, что человек решил жить там, где хочет. Но это было — совсем недавно, в стране, которую многие ещё помнят.
Говорят, история не повторяется. Хотелось бы верить.