— Марина, деточка, ну кто же так режет хлеб? Ты что, топором его рубила? У тебя куски толщиной с мою руку! В приличном обществе за такой стол стыдно садиться!
Голос Антонины Павловны, моей свекрови, звучал не как замечание, а как приговор судьи, зачитывающего вердикт особо опасному преступнику. Она стояла посреди моей кухни, облаченная в свой неизменный бордовый халат с золотой вышивкой, и брезгливо тыкала наманикюренным пальцем в тарелку с аккуратно нарезанным батоном.
Я замерла с ножом в руке, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать уже знакомый горячий ком. Три месяца. Ровно три месяца и четыре дня она живет у нас. «Погостить, пока в моей квартире ремонт доделают», — так это звучало в начале. Сейчас ремонт в её квартире, кажется, остановился на стадии вечности, зато моя жизнь превратилась в бесконечный экзамен, который невозможно сдать.
— Антонина Павловна, это обычная нарезка, — я старалась говорить спокойно, хотя пальцы предательски сжали рукоятку ножа чуть сильнее. — Мы всегда так режем. И Паша, и я.
— Вот потому у моего сына и гастрит! — свекровь всплеснула руками, словно я призналась в попытке отравления. — Кусками давитесь, не пережевываете! Желудок — это не помойка, Мариночка. Ему деликатность нужна. У меня, между прочим, всегда хлеб был тончайший, на просвет видно! Аристократическая нарезка!
В кухню, зевая и почесывая живот, вплыл Паша. Мой муж. Моя опора. Моя «каменная стена», которая за последние три месяца превратилась в гипсокартонную перегородку, прогибающуюся от любого чиха его мамы.
— О чем шум, девчонки? — лениво спросил он, плюхаясь на стул. — М-м-м, оладушками пахнет. Мамуль, это твои фирменные?
Антонина Павловна тут же расцвела, сменив маску строгого инквизитора на лик святой мученицы.
— Нет, Павлуша, это Марина жарила. Я к плите не подходила, у меня сегодня давление скачет. С утра голову так обручем стянуло, думала, скорую вызывать придется. Но я же молчу, не жалуюсь. Зачем вас, молодых, тревожить? Вы же заняты, у вас карьера, вам не до старой матери.
Она картинно приложила руку ко лбу и тяжело вздохнула, присаживаясь на край стула так, будто он был сделан из битого стекла.
— Мам, ну ты чего, — Паша тут же потянулся к тонометру, который теперь жил на кухонном столе постоянно, потеснив сахарницу. — Давай померяем. Марин, налей маме чаю. Только не того, из пакетиков, а завари нормальный, с травами.
Я молча отвернулась к шкафчику. Чай с травами. Конечно. Тот самый сбор, который стоит как крыло самолета и который можно купить только в одной специализированной аптеке на другом конце города. Я ездила за ним вчера после работы, простояв два часа в пробках.
— Марина, а ты почему молчишь? — голос свекрови снова затвердел. — Муж просит, а ты спиной стоишь. Никакого уважения. Я вот своему покойному супругу, царствие ему небесное, никогда не перечила. Слово мужа — закон!
— Я завариваю, Антонина Павловна, — глухо отозвалась я, слушая, как кипит вода в чайнике. — Кстати, Паш, нам нужно поговорить насчет квартплаты. Пришли счета за прошлый месяц. Там сумма... внушительная. Вода, свет...
— Ой, ну что ты начинаешь с утра пораньше! — скривился Паша. — Давай потом. Не порти аппетит.
— Нет уж, давай сейчас, — я поставила чайник на подставку. — У нас перерасход почти в два раза. Мама принимает ванну по три раза в день, свет горит во всех комнатах круглые сутки. Я не печатный станок, Паша.
Свекровь ахнула, схватившись за сердце.
— Ты попрекаешь меня водой? — прошептала она, и в её глазах заблестели профессиональные слезы актрисы погорелого театра. — Родную мать своего мужа? Я, можно сказать, жизнь на него положила, ночей не спала, а мне теперь воды жалко? Говорила я тебе, Павлуша, не ко двору я здесь. Лишний рот. Нахлебница!
— Мам, ну прекрати! — Паша бросил на меня испепеляющий взгляд. — Марин, ты в своем уме? Это же мама! Ну потратила она на триста рублей больше, мы что, обеднеем?
— Не на триста, Паша, а на пять тысяч! — я достала из кармана халата квитанцию и шлепнула её на стол. — И это только коммуналка. А продукты? Красная рыба, икра, сыры эти плесневые... Мы раньше на десять тысяч в неделю жили, а сейчас тридцать улетает! Я зарплату получила три дня назад, а карты уже пустые!
— Так ты, милочка, работать лучше должна! — вдруг заявила свекровь, мгновенно перестав умирать. — Если денег не хватает — значит, плохо стараешься. Женщина должна уметь вести бюджет. Экономить надо на себе, а не на старых людях! Вон, посмотри на свои крема в ванной. Банок наставила — ступить негде. А толку? Всё равно кожа серая, пористая. Лучше бы мужу мясо нормальное купила, а не эту курицу резиновую.
Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Мои крема? Те три баночки бюджетной косметики, которые я купила на распродаже полгода назад?
— Антонина Павловна, это мои деньги, — четко произнесла я. — Я работаю главным бухгалтером в крупной фирме. Я зарабатываю в два раза больше Паши. И эта квартира, напоминаю, в ипотеке, которую плачу я.
— Вот! Вот оно! — свекровь торжествующе подняла палец вверх. — Слышал, Павлуша? Она тебя деньгами попрекает! Унижает мужское достоинство! Я же говорила — не пара она тебе. Хищница! Заманила, квартиру в ипотеку взяла, чтобы тебя привязать, а теперь понукает!
— Марина, хватит! — Паша ударил ладонью по столу. — Закрыли тему! Мама живет здесь столько, сколько нужно. Ремонт у неё затянулся, рабочие попались плохие. Мы обязаны помочь. Семья мы или кто?
Я смотрела на мужа и не узнавала его. Где тот веселый, решительный парень, за которого я выходила замуж два года назад? Он растворился, исчез, как только на пороге появилась его матушка с тремя чемоданами и клеткой с канарейкой. Теперь передо мной сидел насупленный подросток, который боялся расстроить мамочку.
— Хорошо, — сказала я очень тихо. — Семья. Только семья — это когда все друг друга уважают, а не когда один паразитирует на других.
Я развернулась и вышла из кухни, недопив свой кофе. В спину мне летело шипение свекрови: «Ты слышал? Паразитирует! Это она меня так назвала! Гадюка подколодная!».
Весь день на работе прошел как в тумане. Цифры в отчетах расплывались, дебет с кредитом не сходился, а в голове крутилась одна мысль: как долго я смогу это терпеть? Я любила Пашу. Действительно любила. Но Антонина Павловна была не просто «сложной свекровью». Она была профессиональным разрушителем. Она, как термиты, подтачивала наш брак изнутри, незаметно, но методично. То носки Пашины переложит: «Марина совсем не следит за порядком, всё валяется». То рубашку его перестирает: «Серый воротничок был, я отбелила, а то ходит как сирота». То мой суп выльет: «Прокис, наверное, запах странный, я лучше свежего сварю». И ведь варила. Вкусно, жирно, наваристо. Паша ел и нахваливал, а я давилась каждым куском, чувствуя вкус её скрытого торжества.
Вечером я возвращалась домой без сил. Хотелось одного: тишины. Просто лечь, закрыть глаза и чтобы никто не учил меня жить.
Я открыла дверь своим ключом. В квартире было подозрительно тихо. Обычно в это время работал телевизор на полной громкости — свекровь обожала ток-шоу, где люди орали друг на друга.
— Паш? — позвала я, снимая туфли.
Никто не ответил. Я прошла в гостиную и застыла на пороге.
Комната изменилась. Мои шторы, легкий льняной тюль, который я так долго выбирала, исчезли. Вместо них на окнах висели тяжелые, бархатные портьеры цвета гнилой вишни с золотыми кистями. На моем любимом минималистичном диване лежали какие-то вязаные салфетки. Но самое страшное было не это.
Посреди комнаты стоял мой рабочий стол. Мой личный уголок, где я иногда работала из дома, где стоял мой дорогой монитор, графический планшет (я увлекалась дизайном в свободное время) и папки с документами. Сейчас стол был пуст. Абсолютно пуст. Ни техники, ни бумаг. Зато на нем стояла огромная ваза с искусственными цветами и фотография Паши в пятилетнем возрасте в рамочке со стразами.
— Что здесь происходит? — мой голос дрогнул.
Из кухни выплыла Антонина Павловна. Она улыбалась.
— О, Марнуся, пришла? А мы тут небольшой уют навели. Смотри, как сразу стало по-домашнему! А то было как в офисе — холодно, неуютно. Эти твои жалюзи... как в больнице! А теперь — красота! Бархат — это благородно.
— Где мои вещи? — я почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Где мой монитор? Где планшет? Где документы?
— Ой, эти железки? — свекровь небрежно махнула рукой в сторону балкона. — Мы их убрали. Они только пыль собирают и вид портят. Провода эти торчат... Ужас! Я сказала Паше: «Сынок, это гостиная, лицо дома! Здесь гостей принимать надо, а не компьютерный клуб устраивать». Мы всё на балкон вынесли. В коробки сложили.
Я бросилась на балкон. Сердце колотилось где-то в горле. Балкон у нас был не застеклен. Открытый, с кованой решеткой. А на улице с утра собирался дождь...
Я распахнула балконную дверь.
Прямо на полу, без всяких коробок, лежала груда моих вещей. Монитор лежал экраном вниз на бетонном полу. Сверху на нем валялся графический планшет. А мои папки... Мои отчеты, которые я брала на выходные, чертежи, эскизы — всё это было свалено в кучу в углу, и ветер уже растрепал листы по всему балкону.
Но самое страшное — начался дождь. Мелкий, косой осенний дождь уже вовсю поливал мою технику. На сером пластике монитора блестели капли. Бумага намокала, чернила расплывались синими пятнами.
— Вы... — я обернулась к свекрови. Я не могла дышать. — Вы что наделали? Это же техника! Она стоит двести тысяч! Там работы на миллионы! Дождь идет!
— Не кричи, истеричка! — свекровь поджала губы. — Подумаешь, дождик покапал. Высохнет. Ничего твоим железкам не сделается. А бумаги... Ну перепишешь! Сидишь там, кнопками тычешь, велика важность! Я вон всю жизнь на заводе в отделе кадров отработала, карточки вручную писала, и ничего! А ты разнежилась!
В этот момент в дверях появился Паша. Он выглядел виноватым, но пытался держать марку.
— Марин, ну мама просто хотела как лучше... Дизайн поменять. Она говорит, по фен-шую воздух должен циркулировать, а твой комп энергии застаивал...
— По фен-шую? — прошептала я. — Паша, у меня там годовой отчет. У меня там заказ на дизайн для клиента, предоплата внесена. Это всё мокрое!
Я выбежала на балкон, стала хватать намокшие листы, пытаясь спасти хоть что-то. Монитор был холодным и скользким. Вода затекла в вентиляционные отверстия. Планшет вообще лежал в луже.
Я занесла всё в комнату, свалила на диван. Свекровь брезгливо поморщилась:
— Ну вот, натащила грязи. Я только полы намыла. Убери этот хлам!
— Хлам? — я выпрямилась. С меня текла вода — пока собирала вещи, сама промокла под дождем. — Это мой хлеб, Антонина Павловна. Это то, на что я покупаю вам вашу красную рыбу, черт бы её побрал!
— Не смей орать на мать! — вдруг рявкнул Паша. — Ты себя слышишь? Из-за каких-то бумажек устроила скандал! Мама старалась, уют создавала, шторы свои из дома привезла! А ты неблагодарная!
— Паша, она выкинула мою работу на улицу! Под дождь! — я сунула ему под нос размокшую папку. — Посмотри! Это восстановлению не подлежит! Меня уволят!
— Ну и уволят, — фыркнула свекровь. — Дома посидишь, мужем займешься. А то карьеристка нашлась. Женщина должна быть хранительницей очага, а не бухгалтершей с красными глазами. Найдет Паша себе другую работу, побольше будет получать. Мужик должен обеспечивать, а не баба.
Я посмотрела на них. Они стояли рядом — мать и сын. Одинаковое выражение лица: упрямое, обиженное, уверенное в своей правоте. Стена. Глухая бетонная стена, которую не пробить ни логикой, ни слезами.
И тут во мне что-то щелкнуло. Лопнула та самая пружина, которая сжималась три месяца. Исчез страх, исчезло желание быть хорошей, исчезла любовь. Осталась только холодная, кристальная ясность. Такая же ясная, как цифры в моем уничтоженном отчете.
— Значит, уют? — спросила я очень тихо. — Значит, по-домашнему?
Я подошла к окну и с силой дернула тяжелую бордовую штору. Карниз не выдержал. Он был прикручен на соплях (видимо, Пашина работа), и с грохотом рухнул вниз, подняв облако пыли. Тяжелая ткань накрыла собой фикус в углу.
— Ты что творишь, сумасшедшая?! — завизжала Антонина Павловна, хватаясь за сердце уже по-настоящему. — Это итальянский бархат! Ему тридцать лет!
— Старье, — отрезала я. — Пылесборник. У нас тут современный интерьер, мама. Хай-тек.
Я схватила со стола ту самую вазу с искусственными цветами.
— А это — моветон. Кладбищенский стиль.
Я размахнулась и швырнула вазу в открытую дверь балкона. Она описала красивую дугу и исчезла в дождливой темноте. Звона не было слышно — наверное, упала на газон.
— Паша, сделай что-нибудь! Она убить меня хочет! — свекровь спряталась за спину сына.
Паша двинулся на меня:
— Марин, успокойся! Ты переходишь границы! Прекрати истерику, выпей валерьянки!
— Границы? — я рассмеялась, и этот смех испугал даже меня саму. — Мои границы вы стерли три месяца назад, когда эта женщина переступила порог моего дома. Моего, Паша! Не твоего! Ты здесь даже не прописан!
Я метнулась в прихожую. Там стояли чемоданы свекрови. Она так и не распаковала их до конца, доставая вещи по мере надобности. Видимо, подсознательно знала, что надолго тут не задержится. Или планировала захват территории постепенно.
Я схватила самый большой чемодан и поволокла его к входной двери.
— Нет! Не смей! Там мои платья! Там сервиз фамильный! — заорала свекровь, забыв про «давление», и кинулась ко мне. Она вцепилась в ручку чемодана с силой бультерьера. — Паша, отбери! Она меня грабит!
Паша подскочил, схватил меня за руки, оттаскивая от чемодана.
— Марина, ты больна! Я вызываю психиатрическую! Мама никуда не пойдет в ночь! Ты что, зверь?
Он толкнул меня. Сильно. Я ударилась плечом о стену. Боль обожгла, но она же и отрезвила окончательно. Я посмотрела на мужа. На его лице было написано отвращение.
— Хорошо, — сказала я, потирая ушибленное плечо. — Мама не пойдет.
— Вот и славно, — выдохнул Паша, поправляя рубашку. — Проспись, утром поговорим. Извинишься перед мамой...
— Мама не пойдет, — повторила я, глядя ему прямо в глаза. — Пойдете вы оба. Прямо сейчас.
Я прошла в комнату, взяла с полки папку с документами на квартиру. Достала свидетельство о собственности.
— Читайте, — я сунула бумагу Паше в лицо. — Собственник: Елисеева Марина Викторовна. Одна. Куплена до брака. Ипотека платится с моего счета. Вы здесь никто. Гости. Загостившиеся гости, которые начали гадить хозяевам на голову.
— Ты... ты нас выгоняешь? — Паша растерянно моргал. — Марин, ну это же формальности... Мы же семья...
— Были семьей, — жестко сказала я. — Пока ты не выбрал маму. Ты знал, что она меня гнобит. Ты видел. Но ты молчал. Ты жрал её оладьи и смотрел, как я загибаюсь. Ты предал меня, Паша. Каждый раз, когда говорил «потерпи», ты предавал меня.
Я открыла входную дверь.
— У вас десять минут. Собирайте манатки. Всё, что не успеете забрать — полетит в окно, как моя техника. Время пошло.
— Да я на тебя в суд подам! — взвизгнула свекровь, понимая, что игра проиграна. — Я тебя прокляну! Ты бесплодная! Ты мужа не уважаешь! Да кому ты нужна такая, старая, злая!
— Девять минут, — я демонстративно посмотрела на часы.
Паша стоял как вкопанный.
— Марин, ты серьезно? Куда мы пойдем? В дождь? У мамы в квартире ремонт, там жить нельзя...
— В гостиницу. У мамы пенсия хорошая, ты работаешь. Снимите люкс. С бархатными шторами.
Антонина Павловна вдруг перестала кричать. Она поняла: я не шучу. В моих глазах она увидела то, чего боялась больше всего — безразличие. Я больше не хотела им угождать. Я стала для них опасна.
Она начала лихорадочно запихивать вещи в сумки. Хватала с вешалок свои халаты, платья, полотенца, которые она тоже привезла с собой («потому что твои жесткие»).
— Паша, не стой столбом! Помогай! — шипела она на сына. — Она же психованная, она правда выкинет! Собирай технику! Ноутбук свой бери!
— Технику я бы оставила, — холодно заметила я. — В счет оплаты испорченного монитора. Но так и быть, забирайте. Чтобы духу вашего здесь не было.
Они собирались панически, роняя вещи, ругаясь друг с другом. Паша пытался что-то сказать, как-то оправдаться: — Марин, ну давай поговорим спокойно... Ну сорвалась, бывает... Зачем всё рушить? — Я не рушу, Паша. Я строю. Свою жизнь заново строю. Без паразитов.
Через десять минут коридор был завален сумками и пакетами. Свекровь, пыхтя, натягивала сапоги.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, проходя мимо меня. — Ты приползешь к нему на коленях. Одинокая баба — это никто. Пустоцвет!
— Лучше быть пустоцветом, чем сорняком, который душит всё вокруг, — ответила я и захлопнула дверь за их спинами.
Щелкнул замок. Второй. Третий. Я закрыла даже на ночную задвижку, которой никогда не пользовалась.
Я прижалась спиной к двери и медленно сползла на пол. В квартире было тихо. И пусто. Тяжелые бархатные шторы валялись на полу бесформенной кучей, похожей на убитое животное.
Я сидела в тишине и слушала, как стучит дождь по подоконнику. Мне должно было быть страшно. Одиноко. Грустно. Но я чувствовала совсем другое. Я чувствовала, как легкие наполняются воздухом. Впервые за три месяца я могла дышать полной грудью. Воздух в квартире был чистым. Из него исчез запах затхлых духов «Красная Москва», запах жареного лука и постоянного, липкого чувства вины.
Я встала, прошла на кухню. На столе всё ещё стояла кружка Паши с недопитым чаем и тарелка с надкушенным оладьем. Я взяла тарелку и смахнула оладьи в мусорное ведро. Туда же полетела и заварка «для мамы».
Затем я достала телефон. Экран был разбит (видимо, когда я хватала вещи с балкона, он тоже пострадал), но работал. Я зашла в приложение банка и заблокировала Пашину дополнительную карту, привязанную к моему счету. «Операция выполнена успешно».
Успешно. Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, под дождем стояли две фигурки. Одна большая, ссутулившаяся, другая поменьше, в ярком платке, активно жестикулирующая. Они о чем-то спорили. Видимо, решали, кто виноват и что делать. Свекровь тыкала пальцем в грудь сыну, он вяло отмахивался. Такси всё не ехало.
Я смотрела на них сверху вниз и не чувствовала ничего, кроме легкой брезгливости. Словно наблюдала за возней насекомых. Как я могла жить с этим человеком? Как я могла позволить этой женщине диктовать, как мне резать хлеб в моем собственном доме? Любовь? Нет, это была болезнь. И сейчас, глядя, как они грузят свои баулы в подъехавшую желтую машину, я понимала — я выздоровела. Кризис миновал. Температура спала.
Я подошла к сорванной шторе, подняла её и, не глядя, сунула в пакет для мусора. Завтра вынесу на помойку. Вместе с прошлым.
А монитор... Я куплю новый. Ещё лучше. Больше. И поставлю его там, где хочу я. И никто больше не посмеет сказать, что он портит «фен-шуй». Потому что мой фен-шуй — это моя свобода.
Я пошла на кухню, достала свежий батон. Взяла нож. И отрезала себе огромный, толстый, кривой ломоть хлеба. Намазала его маслом густо-густо. И откусила. Это был самый вкусный хлеб в моей жизни.