Осенний вечер втиснулся в переулок между бетонными громадами, выдыхая сырость и запах гниющих листьев. Фонарь над пустынной остановкой мигал, будто в аритмии, отбрасывая на асфальт прыгающие тени. Студент Игнат, прижав к груди потрёпанный учебник по макроэкономике, ждал автобуса, которого, казалось, не существовало в природе. Внутри всё ныло от скуки и предвкушения тёплой квартиры.
Из слепого пятна между фонарём и мусорным контейнером возникла она. Девочка-подросток, лет пятнадцати, в слишком лёгкой ветровке с капюшоном. Лицо бледное, глаза огромные, тёмные, будто две глубокие лужи, в которых утонул весь свет переулка.
— Купишь мне шаурму? — голос был тихим, сипловатым, без интонации. — Я есть хочу.
Игнат машинально потер замерзшие руки. В голове, будто вспышка дешёвой рекламы, мелькнуло: «А ведь с ней уже можно». Мысль скользкая, чужая, пришедшая откуда-то со стороны, как сквозняк. Он даже вздрогнул от её циничной простоты.
И в тот момент небеса над городом разорвало.
Это не был свет. Это было отсутствие тьмы. Сплошная, молочно-бледная плоскость, залившая всё: крыши, облака, звёзды. Из этой белизны вынесся всадник. Конь под ним был белым, почти прозрачным, с горящими глазами, словно изнутри его освещали угли. Сам всадник — скелет, обвитый развевающимся плащом, лицо его было черепом, а палец, протянутый вперёд, указывал прямо на Игната, как судья, выносящий приговор.
Всадник скакал по воздуху, прямо над линией электропередач. Он замер, и конь вздыбился на месте, не издав ни звука. Длинный, костлявый перст, похожий на сустав от манекена, протянулся из сияния и указал прямо на Игната.
— Следуй, — повелел голос. Он не гремел. Он был плоским, как голос диктора, объявляющего остановку в метро, и от этого становилось в тысячу раз страшнее.
Всадник ждал. Его палец всё ещё был направлен на Игната, как ствол.
Игнат понял. Это был не суд. Это — вызов. Не за поступок, даже не за слово. За мысль. Ту самую, мимолётную и грязную, которую он даже не успел обдумать. Её просто зафиксировали. Взяли на карандаш. И теперь, согласно какому-то непостижимому регламенту, ему надлежало пройти процедуру.
Он бросил взгляд на девочку. Она смотрела на него без упрёка, даже с лёгким любопытством, будто наблюдала за интересной реакцией в пробирке. Её губы, бледные, чуть тронутые синевой, дрогнули в подобии улыбки.
Игнат сделал шаг. Потом другой. Пошёл прочь от остановки, не в сторону дома, а вглубь переулка, куда указывал перст. Бледный всадник медленно поплыл за ним по воздуху, как экран заставки.
Девочка осталась стоять у фонаря.
Они шли долго. Всадник — по воздуху, Игнат — по асфальту, чувствуя, как холод просачивается сквозь подошвы. Он думал о том, что, наверное, сейчас начнётся что-то ужасное: расплата, испытание, казнь. Но ничего не начиналось. Был только путь. Холодный, безмолвный, освещённый бледным, бездушным светом.
И в этой бесконечной процессии, под неусыпным оком того, кто явился за одной-единственной похабной мыслью, Игнат осознал самую горькую истину. Его не накажут огнём и серой. Его просто лишили права на автобус, на тёплую квартиру, на скучный учебник. Его взяли в безвременный конвой, из которого, возможно, уже не будет выхода. Потому что система, поймавшая его на помысле, теперь должна была его обработать. А скорость обработки, как он с тоской подумал, в любой бюрократической системе, земной или небесной, стремится к бесконечности.
Он шёл, а бледный всадник неотступно парил за ним, единственный спутник в опустевшем мире, указывающий перстом в никуда.