Рабочий день еще не кончился, а у Василисы телефон разрывался так, будто на том конце провода случилось нечто непоправимое. Экран то гас, то снова вспыхивал именем матери, и от этого у нее неприятно сводило внутри. Лариса Андреевна прекрасно знала правила: в офисе личные звонки были под строгим запретом, особенно в рабочее время. Начальник мог появиться в любой момент, и если заметит, ни о какой премии можно было не мечтать. А премия Василисе была нужна, как воздух. Комната в коммуналке, съемная, с тонкими стенами и вечно недовольной соседкой, съедала половину зарплаты, остальное уходило на проезд и еду.
Она попыталась сделать вид, что ничего не происходит, уткнулась в монитор, но вибрация телефона становилась все настойчивее. Коллеги уже косились. Василиса вздохнула, схватила телефон и почти бегом вышла в служебную комнату, прикрыв за собой дверь.
— Мам, что за срочность? — шепотом, но с плохо скрываемым раздражением спросила она. — Не можешь подождать до вечера?
— Василек, не могу, — в голосе матери звучала такая уверенность, что сразу стало ясно: разговор этот не из тех, что можно отложить. — Ты должна ко мне обязательно прийти сегодня. Понимаешь, обязательно.
Василиса прикрыла глаза. Это «обязательно» она слышала с детства. Оно означало, что возражения не принимаются, вопросы не приветствуются, а попытки отказаться будут восприняты как личное предательство.
— Мам, у меня работа, — все же попыталась она. — Я освобожусь вечером, но…
— Вот вечером и придешь, — перебила Лариса Андреевна. — Я ужин приготовлю. Поговорить надо.
Ужин. Это слово всегда действовало на Василису странным образом. С одной стороны, она действительно любила вечера у матери: прийти в чистую, теплую квартиру, где пахнет домашней едой, где не нужно стоять у плиты и считать каждую копейку. Мать встретит, накормит, расспросит, и можно будет хоть на пару часов почувствовать себя снова дочерью, а не взрослой женщиной, которая тащит все на себе. С другой стороны, ужины у Ларисы Андреевны редко обходились без «разговоров», после которых у Василисы надолго оставался тяжелый осадок.
— Ладно, — коротко ответила она. — Приду.
Расспрашивать было некогда. В коридоре уже раздавались шаги, и Василиса поспешно убрала телефон. Остаток рабочего дня тянулся мучительно медленно. Она ловила себя на том, что не может сосредоточиться: мысли все время возвращались к матери, к ее тону, к этому настойчивому «обязательно». Что на этот раз? Очередные жалобы на брата? На невестку? Или снова разговоры о том, как Василиса неправильно живет, не там снимает, не с теми общается и вообще «могла бы уже давно устроиться получше»?
Когда часы наконец показали семнадцать ноль-ноль, Василиса почувствовала почти физическое облегчение. Она быстро выключила компьютер, накинула пальто и, под шумок, выскочила из кабинета первой, пока никто не успел попросить задержаться. На улице моросил мелкий дождь, асфальт блестел, отражая серое небо. Василиса поймала такси, сегодня ей не хотелось толкаться в автобусе, да и опаздывать к матери она не рискнула.
По дороге она смотрела в окно и думала о том, как странно все сложилось. Еще несколько лет назад она жила в той самой квартире, где выросла, где все было привычно и понятно. Бабушка всегда говорила, что эта квартира достанется ей, Василисе. «Ты у нас девочка, тебе нужнее», — повторяла она, поглаживая внучку по голове. Тогда Василиса не придавала этому значения, считала само собой разумеющимся. Но бабушка умерла внезапно, так и не успев оформить завещание. А дальше все произошло так быстро, что опомниться она не успела.
Лариса Андреевна распорядилась квартирой по-своему. Отдала ее Пашке. Он же женился, а там и дети пойдут, зачем ему ютиться по съемным углам. Эти слова мать произнесла так спокойно, будто речь шла о чем-то совершенно естественном. Василиса тогда попыталась возразить, напомнила о бабушкиных словах, но мать лишь отмахнулась: «Говорила, но не оформила. Что теперь прошлое ворошить?»
С тех пор в душе Василисы жила обида. Тихая, глухая, которую она старалась никому не показывать. Она практически сбежала из дома, сначала жила у подруги, потом нашла комнату в коммуналке. Мать звала обратно, но Василиса не могла. Там, в той квартире, где теперь хозяйничала Настя, ей было бы тесно не физически, а морально.
Такси остановилось у знакомого подъезда. Василиса расплатилась, поднялась по лестнице. Дверь открылась почти сразу, будто мать стояла за ней и ждала.
— Ну наконец-то, — Лариса Андреевна отступила в сторону, пропуская дочь. — Проходи, раздевайся.
В квартире было чисто и уютно. На столе уже стоял ужин: горячее, салат, свежий хлеб. Василиса даже усмехнулась, оглядываясь.
— И ради этого ты меня доставала полдня? — не удержалась она. — Мам, у тебя тут порядок, как в музее. Я уж подумала, что потолок рухнул.
Лариса Андреевна поджала губы, но тут же смягчилась.
— Нет, доченька, — сказала она, усаживаясь за стол. — Ты мне просто обязана помочь.
Это «обязана» прозвучало так, что Василиса насторожилась. Она медленно сняла пальто, повесила его на крючок, прошла на кухню и села напротив матери.
— Помочь в чем? — спросила она осторожно.
Мать тяжело вздохнула, словно собираясь с силами.
— Не удивляйся, — начала она, — я уже устала смотреть на твоего брата и его жену.
Василиса внутренне напряглась. Вот оно. Она взяла вилку, поковырялась в салате, но есть не стала.
— Мам, да отстань ты от них, — сказала она устало. — Пашка сам выбрал Настю. Нравится… пусть живет.
Слова прозвучали спокойно, почти равнодушно, но внутри у Василисы все сжалось. Она знала, что сейчас мать начнет перечислять все грехи невестки, и разговор пойдет по привычному кругу. Она не хотела этого, но и уйти не могла.
— Ты ничего не понимаешь, — резко ответила Лариса Андреевна. — Я же мать, я вижу.
Василиса промолчала. Она действительно старалась не афишировать свою обиду на брата, хотя жила в ней постоянно. Пашка получил все: квартиру, поддержку, одобрение. А она только самостоятельность, коммуналку и вечные намеки, что могла бы «потерпеть ради семьи». Она любила брата, но иногда эта любовь давалась ей слишком дорого.
Лариса Андреевна смотрела на дочь внимательно, словно прикидывала, с какой стороны к ней лучше подойти. Василиса чувствовала, что этот вечер только начинается, и разговор, ради которого ее так срочно вызвали, будет долгим и неприятным
— Вась, ты понимаешь вообще, что эта Настька творит? — Лариса Андреевна резко отодвинула тарелку, словно еда вдруг стала ей противна. — Я молчала, терпела, думала, перебесится, образумится. Но нет, у нее, видите ли, грандиозные планы.
Василиса вздохнула и все-таки начала есть. Она давно заметила: если мать заводилась, остановить ее было невозможно. Лучше переждать, дать высказаться, а потом уже вставить слово.
— Мам, — спокойно сказала она, — ты каждый раз так начинаешь. Что на этот раз?
— Кредит, — с нажимом произнесла Лариса Андреевна. — Она заставляет Пашу взять огромный кредит. Купить большегруз и заниматься грузоперевозками.
Василиса удивленно подняла брови.
— И что в этом плохого? — спросила она. — Сейчас многие так работают. Нормальные деньги.
— Нормальные деньги?! — мать всплеснула руками. — Господи, да твоему брату и так вздохнуть некогда! Он с утра до ночи пашет. И спрашивается, зачем он тогда институт заканчивал? Чтобы баранку крутить по всей стране? Я его для этого растила?
В голосе Ларисы Андреевны звучала настоящая обида, будто Павел лично ее предал, решив жить не по тому сценарию, который она для него придумала.
— Мам, — Василиса отложила вилку, — Пашке уже не восемнадцать. Он сам решает, что ему делать. Может, ему это и правда интересно.
— Интересно ему! — фыркнула мать. — Это ей интересно. Она все это придумала. Видишь ли, захотелось ей красивой жизни. Денег побольше, машину, шмотки, салоны эти бесконечные. А кто платить будет? Паша.
Василиса промолчала. В словах матери была привычная злость, но и страх тоже. Лариса Андреевна всегда боялась, что сын устанет, сорвется, надорвется. Только виновата в этом, по ее мнению, была исключительно Настя.
— Ладно, — наконец сказала Василиса. — Допустим. Но я-то тут при чем? Чем я могу помочь?
Лариса Андреевна подалась вперед, понизила голос, словно боялась, что стены могут услышать.
— Ты же видишь, что она его тянет на дно, — продолжила она. — Изматывает. Он уже бледный стал, глаза ввалились. А она… она живет, как королева.
— Мам, — Василиса устало потерла виски, — я у них бываю. Не так уж там все и страшно.
— Была я у них на днях! — перебила мать. — За голову схватилась. Везде бардак. Пыль, вещи разбросаны. В холодильнике пусто! Зато она из салона только что вернулась, вся размалеванная, ногти, как у хищной птицы. Это нормально, по-твоему?
Василиса вспомнила Настю: ухоженную, яркую, уверенную в себе. Да, та любила салоны и красивые вещи, но и Пашку она, по ее наблюдениям, любила по-своему. Не была она ни ленивой, ни глупой.
— Мам, — осторожно сказала Василиса, — может, ты просто к ней придираешься? У всех разный порядок. И вообще, они молодые…
— Молодые! — Лариса Андреевна сжала губы. — А я, значит, старая дура, ничего не понимаю? Эта лентяйка просто вытягивает из моего сыночка все жилы. Он пашет, а она нигде не работает, сидит у него на шее. Сколько я ей говорила: устройся хотя бы куда-нибудь! А она что? Улыбнется, головой покивает и дальше по тому же кругу.
Василиса почувствовала, как внутри поднимается раздражение.
— Мам, ты сейчас хочешь, чтобы я что сделала? — спросила она прямо. — Пошла к ним и начала читать нотации? Или взяла на себя обязательство помогать брату деньгами? Изволь. Ты же знаешь, такого никогда не будет.
Лариса Андреевна посмотрела на дочь с укором, будто та сказала нечто кощунственное.
— Да разве я про деньги? — вздохнула она. — Мне деньги не нужны. Мне Пашу жалко. Он пропадает рядом с ней.
Василиса откинулась на спинку стула. Она чувствовала, что разговор медленно, но верно приближается к чему-то более конкретному, и это ее настораживало.
— Доченька, — мягче продолжила мать, — эту Настьку просто надо выгнать. Вот и все. Она здесь лишняя. И ты должна мне в этом помочь.
Слова повисли в воздухе. Василиса даже не сразу поняла их смысл.
— Выгнать? — переспросила она. — В смысле… как?
— А вот так, — уверенно сказала Лариса Андреевна. — Чтобы она сама ушла. Чтобы поняла, что ей тут не место.
— Мам, ты в своем уме? — Василиса резко выпрямилась. — Это семья. Пашкина она жена.
— Пока жена, — отрезала мать. — Я чувствую, недолго ей осталось.
Василиса смотрела на Ларису Андреевну и вдруг ясно увидела: мать действительно настроена решительно. Это был не просто очередной поток жалоб. В ее глазах горело что-то жесткое, холодное.
— И какая у меня в этом роль? — медленно спросила Василиса. — Что именно ты от меня хочешь?
Лариса Андреевна помолчала, словно подбирая слова.
— Ты ближе к Паше, чем думаешь, — сказала она наконец. — Он тебя слушает. Да и с Настей ты вроде как в нормальных отношениях.
Василиса горько усмехнулась.
— В нормальных? Мам, я с ней просто не ругаюсь. Это не одно и то же.
— Этого достаточно, — отмахнулась мать. — Главное, доверие.
Василиса вспомнила, как однажды действительно водила Настю в салон, оплатила все процедуры. Тогда ей почему-то захотелось сделать приятное жене брата, показать, что она не враг. Настя была искренне благодарна, потом долго писала сообщения, советовалась по мелочам. Да, у них были нормальные отношения. Но предавать…
— Мам, — твердо сказала Василиса, — я не буду лезть в их семью. Это неправильно.
Лариса Андреевна посмотрела на нее пристально, и в этом взгляде мелькнуло разочарование.
— Значит, тебе наплевать на брата? — тихо спросила она.
— Нет, — Василиса покачала головой. — Именно поэтому я и не хочу в это лезть.
Мать тяжело вздохнула, встала, начала собирать со стола посуду, демонстративно громко гремя тарелками. Несколько минут они молчали. Василиса уже подумала, что разговор на этом закончится, но ошиблась.
— Ты просто еще не знаешь всего, — сказала Лариса Андреевна, стоя спиной. — И когда узнаешь, сама поймешь, что я права.
Василиса нахмурилась.
— Чего я не знаю?
Мать обернулась, и в ее голосе появилась зловещая уверенность.
— Узнаешь, — повторила она. — Скоро узнаешь. И тогда сама придешь ко мне и скажешь: «Мам, давай что-нибудь делать».
Василиса почувствовала неприятный холодок.
Лариса Андреевна перед этим разговором не спала почти всю ночь. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка, возвращаясь к одному и тому же. Она лежала, глядя в темноту, и снова видела перед собой сына, уставшего, с потухшим взглядом, и рядом эту Настю, уверенную, наглую, будто присосавшуюся к его жизни. В какой-то момент Лариса поймала себя на том, что давно уже не думает, как сохранить семью сына, она думала, как от нее избавиться. И от этой мысли внутри не было ни капли стыда. Только решимость.
Она была уверена: Павел ошибся. И эту ошибку еще можно исправить.
Когда-то все было иначе. Павел рос спокойным, вдумчивым мальчиком, не хватал звезд с неба, но был надежным. Лариса Андреевна всегда гордилась им. В школе он начал встречаться с Наденькой, тихой, скромной девочкой из соседнего двора. Та никогда не спорила, не повышала голос, всегда здоровалась, помогала, смотрела на Павла так, словно он был для нее центром вселенной. Лариса Андреевна тогда только радовалась: вот она, будущая невестка, о которой можно мечтать.
Она хорошо помнила, как Надя приходила к ним домой. Садилась скромно на краешек стула, помогала накрывать на стол, краснела от любого слова похвалы. Никогда не требовала внимания, не тянула на себя одеяло. С такой женщиной, была уверена Лариса, Павел бы жил спокойно, без надрывов и гонки за чужими мечтами.
А потом появилась Анастасия, яркая, громкая, уверенная в себе. С первого взгляда Лариса Андреевна почувствовала: беды не миновать. Настя не смотрела снизу вверх, как Надя. Она смотрела прямо, оценивающе, будто решала, что ей здесь можно взять. И Павел рядом с ней будто изменился. Стал резче, упрямее, начал спорить, отстаивать свое мнение. Тогда Лариса еще пыталась убеждать себя, что это просто возраст, что сын взрослеет. Но когда Надя вдруг исчезла из его жизни, уехала к каким-то дальним родственникам, не попрощавшись толком, Лариса поняла: эту девушку просто вытолкнули.
Она тогда плакала. Не при Павле, конечно. Одна, на кухне, утирая слезы полотенцем. А потом решила: значит, так надо. Значит, сын сам должен пройти этот путь.
Но годы шли, а ощущение ошибки только крепло.
И вот теперь, когда Лариса Андреевна совершенно случайно встретила Надю в магазине, будто сама судьба подала ей знак. Они столкнулись у полки с крупами. Надя стояла все такая же аккуратная, спокойная, с мягкой улыбкой. Взрослее, конечно, но в глазах по-прежнему было что-то родное.
— Лариса Андреевна? — удивилась она. — Здравствуйте.
— Наденька… — у Ларисы даже голос дрогнул. — Господи, сколько лет.
Они разговорились прямо там, между полками. Надя поинтересовалась здоровьем, расспросила о Павле.
— А ты как? — спросила Лариса, внимательно вглядываясь в лицо девушки.
— Да как… — Надя пожала плечами. — Работаю. Замуж так и не вышла.
Эта фраза кольнула Ларису Андреевну сильнее, чем она ожидала.
— Не сложилось? — осторожно уточнила она.
— Пробовала встречаться, — призналась Надя. — Но все не то. Перед глазами всегда Паша стоял. Глупо, конечно, столько лет прошло…
— Не глупо, — горячо сказала Лариса. — Он сам дурачок. Женился ведь… — она махнула рукой. — Ладно бы на порядочной женщине. А то так… вертихвостка.
Надя промолчала, но по ее лицу было видно: слова эти попали точно в цель.
— Я не удивлюсь, если у нее любовник есть, — продолжала Лариса Андреевна, все больше распаляясь. — Не просто так она моего сыночка по рейсам хочет отправить. Деньги ей нужны, понимаешь? А сама нигде не работает, сидит у него на шее.
Она вдруг поймала себя на том, что говорит слишком много и откровенно. Но Надя слушала внимательно, не перебивая, и это только подталкивало.
Лариса Андреевна не выдержала, шагнула ближе и обняла Надю.
— Как бы я хотела, — сказала она тихо, — чтобы ты была рядом с моим сыночком. Вот честно. Душа бы у меня была спокойна.
Надя смутилась, но не отстранилась. И в этот момент в голове Ларисы Андреевны словно щелкнуло. План родился мгновенно, ясно, будто она давно к нему шла.
Если Павел ошибся, значит, ему надо открыть глаза. А если для этого придется разрушить его нынешнюю семью, что ж, значит, так тому и быть. Она ведь мать. Она лучше знает.
Оставался только вопрос: как? Ответ нашелся неожиданно легко. Лариса вспомнила Костю, своего племянника. Она помнила, как на свадьбе Павла он буквально глаз не сводил с Насти. Тогда она еще отметила это мельком, без особого значения. А теперь эта деталь всплыла сама собой.
Она позвонила Косте на следующий же день.
— Кость, — начала она издалека, — ты ведь помнишь Настю, Пашину жену?
Пауза была короткой.
— Ну… помню, — осторожно ответил он.
— А она тебе тогда понравилась? — прямо спросила Лариса Андреевна.
Костя усмехнулся.
— А что, это секрет? Понравилась. Да только она ж замужем.
— Пока, — спокойно сказала Лариса. — Скажи честно, если бы был шанс… ты бы не отказался?
Он помолчал дольше.
— Не отказался бы, — наконец признался. — А что?
Лариса Андреевна улыбнулась. Все складывалось слишком удачно.
— Тогда слушай внимательно, — сказала она. — Есть один вариант.
Она изложила ему все без лишних эмоций, сухо, по делу. Костя слушал, иногда переспрашивал, но в конце только хмыкнул.
— Рискованно, — сказал он. — Но… интересно.
— Главное — сделать все аккуратно, — ответила Лариса. — Без лишнего шума. Нам нужно, чтобы Павел сам все увидел и сделал выводы.
Когда разговор закончился, Лариса Андреевна долго сидела, глядя в одну точку. Она не чувствовала угрызений совести. Только странное облегчение, будто наконец-то нашла выход из тупика.
Оставалось последнее: Василиса. Без нее план был бы неполным. Василиса была ключом. Та, кому доверяли, кого не заподозрят. И Лариса Андреевна знала: дочь сомневается, сопротивляется. Но она умела ждать и умела давить туда, где больнее всего.
Она была уверена — Василиса согласится ради квартиры…
— Так вот, доченька, — Лариса Андреевна говорила спокойно, почти буднично, будто обсуждала список покупок, — тебе отводится главная роль в этом спектакле.
Василиса сидела напротив, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки. Она слушала молча, не перебивая, хотя внутри все сопротивлялось. Мать говорила уверенно, раскладывала все по полочкам, и чем дальше, тем отчетливее Василиса понимала: это не импульс, не сиюминутная злость. Это давно выношенное решение.
— Если все пройдет на «ура», — продолжала Лариса Андреевна, — квартира бабушки будет твоей. Она пока записана на меня, и я имею полное право ей распоряжаться. Ты же знаешь.
Эти слова ударили больнее, чем любые упреки. Квартира. Та самая, о которой бабушка говорила годами. Та, которую у нее отняли, даже не спросив. Василиса почувствовала, как внутри поднимается тяжелая, липкая смесь злости, обиды и соблазна.
— Мам… — она попыталась возразить, но голос предательски дрогнул.
— Подумай, — перебила Лариса Андреевна. — Ты заслужила. Ты не хуже Паши. Даже лучше. А сейчас ты ютиться вынуждена по чужим углам, пока эта… — она скривилась, — хозяйничает в квартире твоей бабушки.
Василиса молчала долго. Она смотрела в стол, на узор на клеенке, и перед глазами вставали картинки: тесная комната в коммуналке, чужие запахи, постоянное ощущение, что она здесь временно. И рядом просторная квартира, родные стены, память о бабушке. Мысль о том, что это может стать ее домом, кружила голову.
— Что именно я должна сделать? — наконец спросила она тихо.
Лариса Андреевна улыбнулась. Именно этого вопроса она и ждала…
Через несколько дней Василиса напросилась в гости к брату. Павел удивился, они виделись не так уж часто, но отказать не смог.
— Заходи, конечно, — сказал он по телефону. — Только я задержусь немного, смену закрываю. Настя дома будет.
— Ничего, — ответила Василиса. — Я ненадолго.
К дому брата она ехала с тяжелым сердцем, в такси они будут ехать с Надей. Они теперь были одной командой, так сказала мать, и это звучало странно и неестественно. Надя стояла у дверей офиса, сжимая в руках сумку, и при виде Василисы неловко улыбнулась.
— Ну что, поехали? — спросила она.
В дороге они старались говорить о пустяках. Смеялись слишком громко, даже наигранно. Василиса ловила себя на мысли, что этот смех ей неприятен, будто она участвует в дурной комедии, где роль уже прописана, а отступать нельзя.
Настя была дома. Она как раз распаковывала доставку: пакеты с продуктами стояли прямо в прихожей. Увидев Василису, она удивилась, но улыбнулась. А вот Надю узнала сразу. Ее лицо заметно изменилось.
— А эта с тобой, Вася, еще зачем? — спросила она без всякого стеснения.
— Да так, — Василиса постаралась говорить непринужденно. — Встретились случайно, вспомнили кое-что. Так захотелось поболтать. Не на улице же?
Анастасия помедлила, но все же пропустила их. Она налила чай, поставила на стол маленькие пирожные, достала банку малинового варенья. Делала все это молча, но напряжение чувствовалось в каждом движении. Она понимала: визит неспроста.
Василиса ловила на себе ее взгляды и чувствовала, как внутри растет тяжесть. Настя не была идеальной, но сейчас она выглядела не врагом, а женщиной, которую загоняют в угол.
— Вась, выйди со мной на балкон, — неожиданно сказала Настя.
Василиса вздрогнула, но согласилась. Балкон был холодный, сырой. Настя закурила, хотя раньше, насколько Василиса знала, не курила.
— Признавайся, — сказала она прямо, — зачем ты приволокла сюда бывшую Паши?
Василиса сглотнула. Момент настал. Все, о чем говорила мать, теперь зависело от ее слов.
— Затем и привела, — сказала она жестко, — чтобы сказать правду. Мой брат с ней уже встречается. Тайком от тебя. Надя сама мне по дороге сказала.
Настя побледнела.
— Что ты несешь?..
— Так что, Настенька, — Василиса сделала шаг назад, словно отрезая пути к отступлению, — твоя песенка спета. Собирай вещички и убирайся восвояси. Теперь в этой квартире буду жить я.
Она сама не узнала свой голос. Сказав это, Василиса развернулась и ушла на кухню. Сердце колотилось так, что хотелось зажать грудь руками.
Анастасия осталась на балконе. Она не плакала вслух, не кричала. Просто стояла, уставившись в темноту, и ждала. Она решила дождаться мужа и услышать все из первых уст.
Когда Павел пришел, он был ошарашен, увидев Надю на кухне. Воспоминания нахлынули мгновенно: да, когда-то он ее любил. Но сейчас, глядя на нее, Павел ясно понял: эта женщина осталась в прошлом. С ней он бы застрял там же, где был много лет назад.
— А Настя где? — спросил он.
— На балконе курит, — ответила Василиса.
Павел нахмурился. Настя не курила. Он вышел на балкон и увидел жену с покрасневшими глазами, дрожащими руками. Она утирала слезы.
Он молча обнял ее. И в этот момент что-то внутри него окончательно встало на место.
— Все даже к лучшему, — сказал он тихо. — Снимем квартиру. Я больше не хочу быть никому обязанным: ни матери, ни прошлому.
Настя всхлипнула, но в ее взгляде появилась надежда.
— Настюш, — продолжил Павел, — все сделаем, как ты мечтаешь. Завтра же иду на курсы, открою категории. Берем кредит на машину. Одноклассник мой колесит, так хвалился, что особняк себе строит. Представляешь, как заживем?
Он говорил горячо, уверенно, и Настя вдруг поняла: он с ней.
Павел вернулся на кухню.
— Девочки, — сказал он устало, — ругаться не хочется. Но вы должны нас оставить. А ты, Вася, передай матери: через неделю эта квартира будет пуста. Пусть заселяет сюда кого хочет.
Василиса сидела, не в силах поднять глаза. План сработал, но совсем не так, как ожидала Лариса Андреевна.
Когда мать узнала, она была в ярости. Но гордость не позволила ей уступить. Уже на следующий день она перевезла вещи дочери в квартиру, словно назло сыну. Пусть живет, как диктует ему жена.
А Василиса стояла среди коробок в бабушкиной квартире и впервые не чувствовала радости. Только пустоту.