Глава 9: Круги в тумане
Туман был не стеной. Он был водой. Густой, ледяной, бездонной. Марк шёл, и казалось, не он пробивается сквозь молочную пелену, а пелена медленно протекает сквозь него, заполняя лёгкие, мозг, самые кости влажным холодным цементом. Его мир сузился до треугольника: свист собственного дыхания, боль в плече, мерцающий перед глазами призрак Анны в пещере — её горящие щёки, её тихий приказ: «Иди. Умри где угодно, но не у меня на глазах».
Он шёл, исполняя последнюю волю. Но тело, отравленное высотой и болью, играло против разума. Дезориентация. Он делал двадцать шагов вперёд, опираясь на ледоруб, и вдруг натыкался на собственный, только что оставленный след. Он ходил по кругу. Белому, бесконечному, диаметром в пятьдесят метров. Гора, даже не показывая своего лика, водила его за нос, как послушного пса на привязи.
Воспоминание накатило не картинкой, а звуком и мышечной памятью. Скрип качелей во дворе детства. Он, семилетний, раскачивается выше крыш, чувствуя, как живот уходит в пятки. Страх и восторг. А потом — щелчок, обрыв цепи, полёт в пустоту и жгучая боль в том же самом левом плече. Он лежал на земле и смотрел в небо, понимая, что мир, который только что был надёжным и предсказуемым, может предать в любой миг. Сейчас он снова был тем мальчиком, лежащим на спине. Только вместо неба над ним висела белая, равнодушная мгла.
Он рухнул на снег, чтобы перевести дух. Дыхание не выравнивалось. Каждый вдох давался с усилием, будто грудь сдавливали тугие обручи. Сухой, лающий кашель вырвался из горла, оставив на снегу мелкие розовые брызги. Отёк лёгких. Высотная болезнь перешла в финальную стадию. Жидкость медленно заполняла альвеолы, превращая лёгкие в тяжёлые, мокрые тряпки. Он помнил симптомы. Скоро будет только хуже: слабость, спутанность сознания, а потом — смерть от удушья, в полном сознании, как будто тонко, медленно.
«Умри где угодно», — прошептала мгла её голосом.
«Нет, чёрт возьми, — подумал он с внезапной, дикой яростью. — Не здесь. Не на этом проклятом круге».
Он поднялся, с силой воткнув ледоруб в снег, как якорь. Нужен ориентир. Что-то абсолютное. Он сорвал с себя разорванную балаклаву, намотал её на древко ледоруба и воткнул в снег по самую рукоять. Чёрный флаг в белом царстве. Теперь можно идти.
Он шагнул прочь от флага, спиной к ветру. Шёл, не сводя глаз с исчезающего в тумане чёрного пятнышка, пока оно не растворилось. Потом сделал еще десять шагов, двадцать. И остановился. Перед ним, в трёх шагах, из тумана проступил тот же самый чёрный флаг. Он не мог. Это было невозможно. Он шёл по прямой!
И тогда он понял. Это был не круг. Это был склон. Невидимый, пологий, но неумолимый. Его собственные ноги, подчиняясь гравитации, заворачивали вниз, заставляя его бессознательно спускаться обратно к пещере. К Анне. Его тело, даже умирая, отказывалось исполнять её приказ. Оно тянулось к единственному источнику тепла в этом ледяном аду — к тому месту, где она была.
Это осознание обрушилось на него с силой лавины. Он не был хозяином даже своего последнего пути. Его предало всё: разум, карты, техника, а теперь — собственные ноги. Осталась только животная тяга. К теплу. К звуку другого дыхания. К ней.
С новой силой накатил кашель. На этот раз в ладонь брызнуло не розовое, а алое. Яркая, алая кровь на белой перчатке. Зрелище было отвратительным и прекрасным. Это была первая чёткая краска за много часов. Он смотрел на неё, заворожённый. Потом поднял глаза. И увидел.
Туман слегка поредел. Всего на несколько секунд, но этого хватило. В двадцати метрах ниже по склону зияла знакомая чёрная пасть расселины. Пещера. Он почти вернулся к исходной точке. Его великий побег длился час и закончился в тридцати шагах от начала.
Из чёрного провала шёл дымок. Нет, не дымок. Пар. Слабая, едва заметная струйка тёплого воздуха, выходящая из каменной глотки. Значит, она ещё дышит. Значит, её тело ещё вырабатывает тепло, которое тает лёд у входа. Эта физическая деталь, этот крошечный признак жизни в мёртвом ландшафте, пронзила его острее любого ножа.
Он стоял, смотря на пещеру. Приказ Анны висел в его мозгу железной табличкой: «Не оглядывайся. Умри где угодно, но не у меня на глазах».
Но был и другой приказ. Древний, первобытный, выбитый в его костях задолго до всех обид, всех ссор, всей этой походной логики. Приказ вида. Приказ стаи. Не умирай один.
И он сделал выбор. Не разумом. Кровью. Костями. Угасающими лёгкими.
Он не пошёл к пещере. Он пополз. Отказавшись от гордой смерти в движении, он принял смерть ползуна. Спускаться вниз к ней на четвереньках, пресмыкаясь, как побитая собака, возвращающаяся к огню, от которого её прогнали.
Каждый метр давался ценой нового приступа кашля. Снег под ним стал розовым от пятен крови и слизи. Он заполз в каменную пасть, в знакомую тьму, и рухнул в двух шагах от волокуши.
Анна лежала в той же позе. Её глаза были закрыты. Пар выходил из её приоткрытых губ лёгким, неровным облачком. Она была жива. И, кажется, в сознании. Потому что когда он закашлялся, снова давясь кровью, её глаза медленно открылись. Они нашли его в полумраке. В них не было ни удивления, ни гнева, ни разочарования. Была лишь бездонная, усталая ясность.
Она смотрела на него, а он, захлёбываясь, смотрел на неё. Никто не сказал ни слова. Слова кончились. Остался только звук — ужасный, хриплый звук его дыхания, рвущегося через кровавую пену, и тихое, поверхностное дыхание её лихорадки.
Он не смог уйти. Он провалил её последнюю просьбу. И теперь они оба были в ловушке. Не в каменной. В последней, общей. В ловушке финала, который они должны были встретить порознь, но теперь встретят вместе. Глупо, бессмысленно, противно всякой логике. И абсолютно неизбежно.
Он дополз до стены, сел спиной к камню, напротив неё. Вытер рот рукавом. И кивнул. Всего один раз. Как будто говорил: «Да. Вот так. Вот такой конец».
Она медленно, еле заметно, кивнула в ответ. Принятие.
Глава закончилась. Но не история. Оставалась ночь. Долгая, ледяная ночь, в течение которой двое искалеченных тел, связанных не верёвкой, а невысказанным прошлым и немым настоящим, должны были дождаться рассвета, который уже ничего не изменит.