Глава 8: шумы в Эфире
Тишина в пещере была иной, чем снаружи. Она была абсолютной, поглощающей, как вата. Свет фонаря, скупо отмеренный на случай долгой тьмы, выхватывал лишь клочок ледяной стены и бледное лицо Анны. Её дыхание стало поверхностным, свистящим. Лихорадка пожирала её изнутри, и в короткие моменты ясности её взгляд был острым и безжалостным.
— Рация, — выдохнула она.
Марк, скованный болью в плече, уже рылся в своём рюкзаке. Компактная, жёлтая рация «Байкал». Последняя надежда, которую они берегли для высотных лагерей. Он включил её. Зелёный диод мигнул и погас. Холод. Батареи были почти мертвы.
— Дай сюда, — сказала Анна.
Он подполз, протянул. Её пальцы, тонкие и ловкие даже сейчас, сорвали заднюю крышку. Она вытащила батарейный блок, сунула его себе подмышку, прямо к телу, поверх термобелья.
— Греем, — пояснила она, закрывая глаза. — Даже немного… может хватить на один сеанс связи.
Он молча наблюдал, как она жертвует последним личным теплом для призрачного шанса. Это был жест отчаяния, который обнажил её суть — бойца до конца. Не смиренной жертвы, а командира, отдающего последний приказ. И этот приказ был — «живи».
Пока батареи грелись, его сознание, отравленное болью и усталостью, снова потащило его в прошлое. Но не в больницу. Назад, ещё дальше.
Они на кухне в новогоднюю ночь. Год, кажется, второй их совместной жизни. Она пытается приготовить жаркое по рецепту своей бабушки и всё портит. Дым, гарь. Она стоит посреди хаоса, с подгоревшей поварёшкой в руках, и у неё на глазах — слёзы беспомощности. Не из-за жаркого. Из-за того, что у неё «не получается быть нормальной», как она говорит. Он тогда, вместо слов, просто подошёл, выключил плиту, обнял её сзади, упёршись подбородком в макушку. И простоял так, пока её дрожь не утихла. Никаких слов. Просто присутствие. Это, наверное, был один из самых счастливых моментов его жизни. Почему он об этом забыл? Почему запомнил только ссоры и молчание?
— Попробуй, — голос Анны вернул его в пещеру.
Он взял рацию, вставил тёплые батареи. Диод загорелся устойчивым зелёным. Сердце ёкнуло надеждой, обманчивой и жестокой. Он вышел на общий канал альпинистов.
— Вызов базового лагеря на пике Ленина. Приём. Говорит связка Марк и Анна. Мы в ловушке. Координаты… — он замялся, оглядываясь на непроглядную стену тумана за входом. Какие координаты? Они не знали, где находятся. — Травма. Открытый перелом ноги у Анны. Моё плечо вывихнуто. Находимся в расселине ниже гребня… Требуется срочная эвакуация. Приём!
Он отпустил кнопку. Эфир ответил им шипением. Глухим, равнодушным, вселенским. Он повторил вызов. Снова тишина. В третий раз. И в этот раз в шипении что-то дрогнуло. Послышались обрывки слов, искажённые помехами: «…лавина… риск… команда…» Голос был далёким, неопределимым. Марк вцепился в рацию, как в спасательный круг.
— Повторите! Мы вас плохо слышим! Требуется помощь!
Ответа не было. Только нарастающий гул, а потом — щелчок, и зелёный диод погас. Окончательно. Батареи отдали последнее. Их крик в эфир остался безответным. Никто не услышал. Или услышал, но не смог, или не захотел понять.
Марк опустил рацию. Рука снова повисла плетью. Он посмотрел на Анну. Она смотрела на потолок пещеры, и по её грязной, обветренной щеке медленно, преодолевая сопротивление высохшей кожи, скатилась слеза. Не от боли. От понимания. Это была слеза прощания с надеждой.
«Корпус «Байкала» был помят — удар при падении. Анна тряхнула его, и внутри что-то глухо побрякало. Она посмотрела на Марка. Никаких слов не нужно было. Чудо не состоится. Они попробовали не из надежды, а из ритуала. Из последней попытки быть услышанными миром, который их давно вычеркнул.»
— Значит, так, — тихо сказала она.
— Анна… — начал он, но слова застряли. Что он мог сказать? «Всё будет хорошо»? Это была бы насмешка.
— Молчи, — перебила она. — Теперь… теперь слушай меня. Слушай хорошо.
Она повернула голову, и её взгляд, блестящий от лихорадки, впился в него.
— Ты пойдёшь один. Сейчас. Пока ещё светит солнце, пока туман не стал льдом.
— Я не оставлю тебя, — его голос прозвучал глухо, но без колебаний.
— Ты не оставляешь. Ты идешь за помощью. Это логично. Я — груз. Ты — носильщик. Тактика. Ты всегда любил тактику.
Она говорила с ледяной, нечеловеческой логикой. Но в её глазах стояла мольба. Не о спасении. О избавлении. Избавлении от необходимости видеть, как он медленно сходит с ума здесь, рядом с ней. Как они оба будут гнить заживо в этой каменной могиле.
— Я не дойду, — признался он. — Плечо. Головокружение. Я упаду в первую же трещину.
— Тогда мы умрём вместе. И это будет… — она искала слово, — глупо. Бессмысленно. Мы уже всё сказали. Всё, что было накоплено за эти годы. Злость, обида… даже ту правду, что в больнице. Больше говорить нечего. Так давай не будем делать последнюю глупость. Умри, если хочешь. Но умри в движении. Не здесь.
Её слова резали, как скальпель. Они были лишены всякой сентиментальности. Это был приговор и инструкция по исполнению. И в этом был последний, пронзительный акт любви. Нежность убили бы их здесь. Жестокость давала призрачный шанс.
Он молчал. В пещере стало слышно, как снаружи, сквозь туман, доносится вой ветра. Он снова набирал силу. Время кончалось.
И тогда он сделал нечто, чего не делал годами. Он подполз к ней, игнорирую боль, и взял её руку в свою. Не для того, чтобы согреть. Просто чтобы прикоснуться. Её пальцы были сухими и горячими.
— Я не просил прощения там, внизу, — сказал он, глядя на их сплетённые руки, а не ей в лицо. — Потому что не верил, что его можно заслужить. И сейчас не прошу. Потому что знаю — нельзя.
— Я знаю, — прошептала она.
— Но я хочу, чтобы ты знала… что тот парень, который стоял с тобой на кухне в новогоднюю ночь… который просто обнял и молчал… он… он был настоящим. Это не было враньё. Это был я.
Она закрыла глаза. Ещё одна слеза скатилась по виску и исчезла в волосах.
— Я знаю, — повторила она ещё тише. — Я всегда знала. Просто потом… ты куда-то ушёл. И я не смогла тебя найти. Даже когда ты был рядом.
Это было всё. Больше им нечего было сказать. Все мосты были сожжены, все счёты предъявлены. Осталось только решение.
Марк поднялся. Каждое движение отдавалось болью во всём теле. Он собрал остатки сил: налил ей в кружку воды из термоса, положил рядом последнюю шоколадку, свой нож. Бессмысленные жесты в лицо неминуемому.
— Если не вернусь за сутки… — начал он.
— Я знаю, что делать, — она закончила за него. Её голос был спокоен. — Иди. И, Марк… не оглядывайся. Обещай.
Он кивнул, не в силах выговорить слово. Потом повернулся и шагнул к выходу из пещеры. Туман встретил его влажным, холодным поцелуем. Видимость — два метра. Он сделал шаг в белую мглу. Потом ещё один. Спина его была напряжена, ожидая её крика, зова, чего угодно.
Но из пещеры донёсся только её голос, тихий, но чёткий, последняя команда:
«— Иди, — прошептала она, не открывая глаз. — Иди, потому что я не выдержу, если ты будешь сидеть здесь и смотреть, как я умираю. Потому что тогда моя последняя мысль будет о том, какое у тебя лицо. А я не хочу этого. Я хочу помнить того парня с кухни. Умри где угодно, но не у меня на глазах. Это… последняя просьба.
Он понял. Это не был шанс на спасение. Это была индульгенция, которую она ему дарила. Разрешение умереть в одиночестве, как зверю, а не в мучительной связи свидетеля и жертвы. Её сила в этот момент подавила его. Он был слишком слаб, чтобы отказать. Он кивнул, зная, что она не видит, поднялся и вышел в туман. Он шёл не за помощью. Он шёл исполнять её последний приказ — исчезнуть.»