Военнослужащий и армейский коллектив и феномен «вооруженного народа» через призму военной антропологии

Военнослужащий и армейский коллектив и феномен «вооруженного народа» через призму военной антропологии.

Это и есть суть различия: патриархальная модель, которую описывал Кожевин воспроизводила коллектив через внешнее структурирование, в то время как модель товарищества Кюне — через внутреннюю социальную конденсацию.

Эта разница проистекает из разных исторических контекстов. Русская императорская армия действовала в эпоху, когда традиционные иерархии были еще чрезвычайно сильны, а общество оставалось в значительной степени сословным. Вермахт же был порождением модерной, тотальной войны и тоталитарного общества, где традиционные формы солидарности были мобилизованы и переплавлены в новый сплав. Нацистский режим, в отличие от царского, целенаправленно культивировал «товарищество» как замену классовым, религиозным и региональным идентичностям, предлагая солдату новую, тотальную группу — мужской союз, скрепленный не узами крови или присягой монарху, а совместным нарушением норм (эта мысль очень важна, т.к. самый большой авторитет в коллективе как правило имел тот, кто был готов нарушать традиционные уставные отношения) и коллективным насилием.

Таким образом, обе системы были эффективны по-своему. Но если патриархальная модель держалась на прочности внешнего каркаса, то модель вермахта — на силе внутреннего давления и притяжения группы. И в этом заключается ее особая опасность: она апеллирует не к долгу перед начальством, а к лояльности перед товарищем, делая соучастие в преступлениях актом групповой солидарности и освобождая индивида от груза личной ответственности. В первом случае солдат подчиняется приказу, во втором — растворяется в группе, которая сама становится источником своих собственных, ситуативных моральных законов.