Дождь в тайге осенью — это не просто атмосферное явление, не просто вода, падающая с неба по законам физики. Это особое, почти мистическое состояние мира, диктующее свои законы всему живому. В октябре он перестает быть освежающим или питающим; он становится тяжелым, настойчивым и бесконечным. Он пропитывает всё: тяжелую, опустившуюся хвою вековых кедров, мох, который под ногами становится похожим на огромную, набухшую ледяной водой губку, и саму душу тех, кто по какой-то причине решается жить вдали от асфальта, бетона и больших дорог.
Этот дождь стирает границы времени. Кажется, что он идет вечно — шел сто лет назад, идет сейчас и будет идти, когда от человеческих построек не останется и следа.
Егерь Павел, человек суровый и прагматичный, не любил этот дождь. Но не из-за сырости, от которой ныли старые суставы, и не из-за холода, пробирающегося под бушлат. Он не любил его из-за хаоса. Дождь был воплощением энтропии. Он размывал четкие, геометрически выверенные линии лесных просек, превращал твердую грунтовую дорогу в непредсказуемое, чавкающее месиво и заставлял зверей — от осторожного соболя до хозяина тайги медведя — вести себя иррационально.
Павел был человеком прямых углов, перпендикуляров и безупречных цифр. Ему исполнилось сорок восемь лет, и последние десять из них он прожил здесь, на дальнем кордоне, который сам же методично превратил в бастион порядка посреди дикой природы. Его сторожка была не просто домом, а храмом системы. Внутри всегда пахло свежей сосновой стружкой, дорогим оружейным маслом и крепким, черным чаем с чабрецом.
На стене, обшитой вагонкой, висел его главный предмет гордости — щит с инструментами. Это была не просто доска с гвоздями. Каждый гаечный ключ, каждая отвертка, плоскогубцы и стамески имели свой персональный контур, аккуратно обведенный черным перманентным маркером. Если молоток брался в руки для работы, его черная тень на щите словно немым укором смотрела на хозяина, требуя немедленного возвращения инструмента в исходную точку. Для Павла это было способом контроля над реальностью. Если инструменты на месте — значит, мир стоит прочно.
В то утро Павел проснулся ровно в пять тридцать. Будильник, старый механический «Слава», должен был зазвенеть лишь через полчаса, но Павел всегда опережал его. Это тоже было частью его личной системы. Организм, настроенный как швейцарский хронометр, считал унизительным просыпаться от искусственного звона. Он сел на жесткой кровати, опустив босые ноги на крашеный пол, и замер, прислушиваясь.
По крыше мерно, монотонно барабанило. Стук капель по железу напоминал звук тысяч маленьких пальцев, просящихся внутрь. Снова. Третью неделю подряд небо над тайгой было затянуто низким, свинцовым одеялом, которое, казалось, вот-вот придавит верхушки елей.
Он встал, расправил плечи, хрустнув позвонками, и принялся заправлять постель. Движения его были отточены годами армейской службы и одинокой жизни. Ни единой складки. Одеяло натянуто так, что на нем можно было бы подбрасывать монету. Идеальный «армейский уголок». Затем он прошел к умывальнику в углу. Из небольшого зеркала, висевшего на гвозде, на него смотрел мужчина с лицом, словно грубо, но надежно вытесанным из куска мореного дуба. Глубокие морщины прорезали лоб и щеки, внимательные серые глаза смотрели цепко и холодно, короткая стрижка «ежиком» уже серебрилась проседью. Ничего лишнего. Никакой «романтической» бороды, которую так любили отращивать другие лесники, подражая Хемингуэю или геологам-первопроходцам.
Павел брился каждое утро. Тщательно, опасной бритвой, даже если на сотни километров вокруг не было ни одной живой души, кроме медведей.
— Порядок нужен не для гостей, — любил повторять он, разговаривая сам с собой или с собакой, которой у него, впрочем, не было. — Порядок нужен, чтобы мир не рассыпался на части.
Позавтракав овсянкой на воде (соль, никакого сахара) и вымыв за собой посуду до скрипа, он вытер руки вафельным полотенцем и открыл журнал обходов. Это была толстая канцелярская тетрадь в твердом переплете. Графы были расчерчены вручную, по линейке. Дата, время выхода, маршрут, цель, примечания. Почерк Павла был каллиграфическим, почти чертежным — буква к букве, наклон строго вправо, одинаковый нажим.
Он взял ручку и вывел:
«24 октября. Вторник. Время выхода: 06:00. Маршрут № 4. Цель: инспекция геодезических пунктов в квадратах 38, 39 и 40. Задача: оценка аварийности конструкций».
Начальство спустило этот странный приказ неделю назад. В управлении вдруг вспомнили о старых деревянных вышках, построенных еще в середине прошлого века для триангуляции и картографирования местности. В эпоху спутников и GPS они стали не нужны, превратившись в памятники ушедшей эпохе. Но теперь они стали опасны. Сгнившие каркасы кренились, угрожая рухнуть на головы случайных грибников или отчаянных туристов-дикарей, которые, несмотря на отвратительную погоду, всё еще бродили по лесам в поисках приключений. Павлу предстояло стать судьей и палачом для этих ветеранов леса — составить «смертный приговор», список под снос.
Он надел форменную куртку с шевроном лесной охраны, застегнул все пуговицы. Проверил карманы: компас Андрианова, коробок спичек в герметичном пластиковом контейнере, старый, но надежный складной нож. Всё на своих местах.
Выйдя на крыльцо, он полной грудью вдохнул влажный, холодный воздух, пахнущий прелой листвой и мокрой землей. Тайга шумела. Где-то далеко, в распадке, надсадно скрипело старое дерево, жалуясь ветру на свою тяжелую долю.
Под навесом стоял его верный «боевой конь» — УАЗ-469. Машина была ровесницей самого Павла, но ухожена до фанатизма. Ни пятнышка ржавчины на бортах цвета хаки, резина смазана чернителем, стекла прозрачны. Павел открыл капот, проверил уровень масла, натяжение ремней. Двигатель завелся с пол-оборота, заурчал ровно, ритмично, как сердце тренированного марафонца.
Павел сел за руль, привычно провел ладонью по потертой, но чистой приборной панели, словно здороваясь с железным другом.
— Ну что, поработаем? — тихо спросил он.
Впереди был долгий день. И Павел даже не подозревал, насколько долгим он окажется.
Лес в квадрате 38 встретил его неприветливо. Ели здесь стояли сплошной черной стеной, их лапы смыкались над узкой просекой, создавая эффект туннеля. Света сюда проникало мало даже в ясные дни, а сейчас, под низким небом, здесь царили вечные, вязкие сумерки. УАЗ полз по размытой колее на пониженной передаче, разбрызгивая грязь. Мотор натужно гудел, колеса то и дело срывались в букс, но Павел вел машину сосредоточенно, чувствуя позвоночником каждый камень, каждую скрытую под лужей яму.
Первая вышка нашлась быстро, она стояла на краю небольшой поляны. Это была печальная картина умирания. Одна из четырех массивных опорных «ног» полностью сгнила у основания и переломилась. Вся многометровая конструкция накренилась, как смертельно пьяный великан, и теперь держалась лишь чудом, зацепившись прогнившей верхушкой за крону соседней корабельной сосны.
Павел заглушил мотор, надел плотный прорезиненный дождевик и вышел под ливень.
— Объект 38-Б, — пробормотал он в диктофон, затем достал блокнот. — Аварийное состояние IV степени. Угроза обрушения сто процентов. Восстановлению не подлежит. Под снос.
Он сделал несколько контрольных замеров рулеткой, чтобы зафиксировать угол наклона, хотя и без цифр всё было ясно. Но рациональность требовала точности. Нельзя написать «сильно наклонилась». Нужно написать: «отклонение от вертикальной оси составляет 35 градусов». Записав данные, он вернулся в теплую, пахнущую бензином кабину.
Квадрат 39 оказался куда более сложным испытанием. Старая лесовозная дорога здесь практически исчезла, поглощенная наступающим верховым болотом. Колея превратилась в ручей. Павлу пришлось оставить машину на сухом пятачке и идти пешком около трех километров. Дождь усилился, ледяные капли находили малейшие щели в одежде, стекали за воротник, вызывая озноб. Тяжелые сапоги с хлюпаньем погружались в бурую жижу, пахнущую тиной и гниением.
Вторая вышка вообще лежала на земле. Она рухнула, видимо, еще прошлой зимой под тяжестью снега. Теперь это была просто гигантская груда бревен, уже успевших порасти ярко-зеленым, бархатистым мхом. Природа переваривала остатки человеческой деятельности с пугающей скоростью. Павел обошел руины, пнул трухлявое бревно, из которого тут же выбежали потревоженные мокрицы.
— Объект 39-А. Разрушен естественным путем. Конструктивная целостность утрачена полностью. Требуется расчистка территории и утилизация остатков, — записал он.
Когда он вернулся к машине, промокший и уставший, стрелки часов перевалили за полдень. Оставался самый дальний, самый трудный квадрат — сороковой. Высота с неблагозвучным названием «Лысая».
Местные жители из ближайшей деревни не любили это место. Старики шептались, что там компасы сходят с ума, птицы не вьют гнезд, а по ночам можно увидеть блуждающие огни. Павел, разумеется, в мистику не верил. Для него «Лысая» была просто геологической особенностью — возвышенностью с выходом скальных пород и тонким слоем почвы, где из-за постоянных ветров плохо росли деревья. Обычная география, физика и ботаника. Ничего более.
Путь до «Лысой» занял почти два часа. Старая просека заросла молодым, хлестким березняком, ветки которого били по лобовому стеклу, словно пытаясь остановить машину. Дважды Павлу приходилось глушить мотор, выходить под ливень и распиливать бензопилой упавшие поперек дороги осины. Он работал методично, спокойно, не позволяя раздражению взять верх. Препятствие — это не проблема, это задача. У задачи есть решение.
Когда лес наконец расступился, открывая каменистое подножие высоты, сумерки уже начали сгущаться, хотя по времени было еще рано. Дождь превратился в мелкую, ледяную взвесь, висящую в воздухе туманом. Павел заглушил мотор. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь шумом ветра.
Он поднял голову и посмотрел вверх, на вершину холма. И замер.
На самой макушке «Лысой», четко и графично вырисовываясь на фоне темно-серого неба, стояла вышка.
Павел нахмурился, снял очки, протер их краем сухой тряпки и снова надел. Он не верил своим глазам. Согласно архивным документам 1980-го года, которые он изучал перед выездом, вышка на «Лысой» была признана ветхой и частично разрушенной еще сорок лет назад. Она должна была давно рассыпаться в прах, превратиться в перегной, как та, вторая.
Но она стояла. И не просто стояла. Даже с подножия холма, с расстояния в полкилометра, было видно, что конструкция выглядит неестественно ровной, геометрически совершенной.
— Странно, — сказал он вслух. В тишине кабины его голос прозвучал глухо и чужеродно.
Он взял с соседнего сиденья карабин «Сайга» — в этих глухих местах водились медведи-шатуны, да и встреча с браконьерами могла быть опаснее встречи со зверем. Повесив оружие на плечо, он вышел из машины.
Подъем был крутым. Каменистая почва, покрытая лишайником, скользила под ногами. Павел поднимался размеренно, экономя дыхание, опираясь на крепкую палку. Вокруг было тихо. Слишком тихо. Ветер здесь, на склоне, почему-то стих, и даже дождь перестал барабанить, словно кто-то выключил звук.
Чем ближе он подходил, тем больше росло его недоумение, переходящее в тревогу. Дерево вышки не было серым, выбеленным ветрами и солнцем. Оно было темно-золотистым, словно пропитанным свежей олифой буквально вчера. Стыки массивных бревен были плотными, без зазоров. Лестница, ведущая на двадцатиметровую высоту, выглядела надежной и новой. А на самом верху, на смотровой площадке, был туго натянут плотный брезентовый тент, защищающий от непогоды.
«Браконьеры», — мелькнула первая, спасительная рациональная мысль. — «Устроили себе элитный наблюдательный пункт. Следят за миграцией зверя, координируют загон».
Эта мысль вернула Павлу уверенность. Браконьеры — это люди. Люди, нарушающие закон и порядок. А с нарушениями он умел работать. Это была его стихия. Он перехватил карабин удобнее, привычным движением снял с предохранителя и, стараясь ступать бесшумно, подошел к основанию лестницы.
Сверху не доносилось ни звука, кроме хлопанья брезента. Павел поставил ногу на первую ступень. Дерево не скрипнуло. Он начал подъем. Десять ступеней, двадцать. Это было физически невозможно для постройки полувековой давности, но факты — упрямая вещь: дерево под его сапогами было крепким, свежим, пахнущим смолой.
Поднявшись до середины, он вдруг услышал голос.
— ...Центр, я Сокол. Как слышите? Сокол вызывает Центр... Прием...
Голос был мужским, напряженным, с металлическими нотками искажения, словно человек говорил сквозь эфирные помехи, хотя говорил он вживую, прямо над головой Павла. В голосе звучала не просто усталость — в нем звенела отчаянная надежда.
Павел замер, прижавшись к лестнице. «Сокол»? Кто в здравом уме сейчас использует такие позывные? Современные браконьеры пользуются спутниковыми телефонами или мощными японскими рациями с короткими, циничными перекличками. А этот говорил так, словно был героем черно-белого кино про геологов.
Он поднялся еще на несколько ступеней, пока его голова не оказалась на уровне дощатого настила площадки.
То, что увидел Павел, заставило его замереть и забыть все инструкции.
На площадке, под защитой провисающего от воды брезентового навеса, спиной к лестнице сидел человек. Он сидел на грубо сколоченном деревянном ящике из-под тушенки, сгорбившись над небольшим раскладным столиком.
На незнакомце была штормовка — брезентовая куртка цвета выцветшего хаки, какие носили энтузиасты-туристы и полевые работники в шестидесятых-семидесятых годах. На локтях были аккуратно пришиты кожаные заплатки. На голове — простая вязаная шапочка, сдвинутая на затылок.
Но самым странным было оборудование. Перед мужчиной стояла не компактная «Моторола», а громоздкая, тяжелая радиостанция в ребристом металлическом корпусе. Сбоку свисала большая бакелитовая телефонная трубка на витом шнуре. В воздухе отчетливо пахло озоном и нагретым металлом. Человек яростно крутил эбонитовые ручки настройки, отчего аппарат издавал треск, вой и писк, перекрывавший шум ветра. Стрелка вольтметра на панели билась в конвульсиях.
Рядом с рацией лежал раскрытый потрепанный журнал и химический карандаш.
Павел поднялся на площадку полностью. Доски под его весом даже не прогнулись.
— Гражданин! — громко произнес Павел, стараясь, чтобы голос звучал строго и официально, перекрывая гул рации. — Лесная охрана. Предъявите документы и разрешение на нахождение в особо охраняемой зоне.
Мужчина вздрогнул всем телом, но не обернулся сразу. Он лишь раздраженно махнул рукой, словно отгоняя назойливое насекомое.
— Тише ты! — шикнул он. Голос его был хриплым, сорванным. — Помехи идут страшные. Грозовой фронт всё перекрывает. Я теряю волну!
— Я повторяю требование... — начал было Павел, делая шаг вперед и кладя руку на цевье карабина.
Незнакомец резко повернулся на ящике.
Павлу бросилось в глаза его лицо. Это было лицо интеллигента, попавшего в мясорубку природы. Худое, с впалыми щеками, покрытое недельной щетиной. Круглые очки в роговой оправе, перемотанной синей изолентой на дужке, были забрызганы дождем. Но за линзами горели глаза. В них не было страха перед вооруженным лесником. В них была лихорадочная, сжигающая изнутри тревога.
— Ты не понимаешь! — Мужчина не кричал, но его шепот был слышнее грома. Он снова схватил трубку рации, прижимая её к уху так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Сокол вызывает Базу! Ответьте! Квадрат сорок! Грунт пошел! Слышите меня, черт бы вас побрал?! Грунт пошел!
Павел опешил. Он медленно опустил карабин стволом вниз. Поведение незнакомца не вписывалось ни в одну из его логических схем. Это не был браконьер. И не турист. И не беглый зэк. Он выглядел как человек, который работает. Работает на износ, на грани жизни и смерти.
— Какой грунт? — спросил Павел уже спокойнее, чувствуя, как его рациональность дает трещину. — О чем вы говорите?
Мужчина с силой бросил трубку на рычаг аппарата. Рация издала протяжный, умирающий электрический вой и затихла. Маленькая красная лампочка индикатора мигнула и погасла.
— Черт! — Мужчина в отчаянии ударил кулаком по мокрому столу. — Аккумулятор сдох. Всё, конец. Передатчик накрылся.
Он медленно повернулся к Павлу и посмотрел на него так, словно только сейчас по-настоящему увидел. Его воспаленный взгляд скользнул по современной мембранной куртке Павла, по пластиковому прикладу «Сайги», но мозг его, похоже, отфильтровывал эти детали как несущественные.
— Слушай, парень, — быстро, захлебываясь словами, заговорил он. — У тебя транспорт есть? Машина? Рация там работает?
— УАЗ внизу, у подножия. Рация... служебная, автомобильная, — ответил Павел, сбитый с толку. — Но я не понимаю...
— Плевать, что ты не понимаешь! — Мужчина судорожно схватил со стола листок бумаги, грубо вырванный из блокнота. Он что-то быстро дописал на нем химическим карандашом, по старой привычке послюнявив фиолетовый грифель. — Не до объяснений. Слушай внимательно. От этого зависят жизни.
Он встал. Он был среднего роста, в мешковатых штанах, заправленных в кирзовые сапоги, но казался сейчас выше из-за предельного напряжения.
— В квадрате сорок, прямо вдоль русла реки Каменки, сейчас идет туристическая группа. Студенты. Маршрут третьей категории сложности. Я делал замеры выше по склону, час назад. Там трещина. Понимаешь? Вода подмыла карстовый слой известняка. Весь западный склон держится на честном слове.
Он сунул листок в руку Павлу. Пальцы незнакомца были ледяными, твердыми, но совершенно сухими, несмотря на сырость вокруг.
— Вот точные координаты точки срыва. Если сейчас ливанет сильнее — а оно ливанет, я барометр видел, давление падает камнем — там сойдет оползень. Сель. Он перекроет тропу и снесет всё в реку. Они как раз там должны проходить. Сейчас. В эту минуту.
Павел посмотрел на листок. Бумага была желтой, рыхлой, грубой на ощупь. Цифры координат были написаны ярко-фиолетовым цветом, характерным для старых канцелярских карандашей, какие сейчас днем с огнем не сыщешь.
— Почему вы сами не спуститесь? — спросил Павел. — Поедем вместе.
— Нельзя мне! — отрезал мужчина. — Я должен попробовать запустить аварийный генератор. Вдруг кто-то на «аварийке» слушает. Да и не успеем мы вдвоем. Ты моложе, ты быстрее.
Он схватил Павла за плечи, и хватка его была неожиданно стальной.
— Беги к связи! Передай в центр, геологам, в МЧС, кому угодно! Пусть разворачивают группу! Пусть уходят на высоту 700! Немедленно!
— А как же вы? — Павел растерялся. Его рациональный мозг бунтовал против этой истерики, против нарушения протоколов, но интуиция — то древнее чувство, которое он годами загонял вглубь себя цифрами и инструкциями — кричала: «Верь ему. Беги».
— Я здесь справлюсь, — мужчина развернул Павла к лестнице и подтолкнул в спину. — Беги, парень! Жизни на кону! Ну?! Чего стоишь?!
В глазах мужчины за запотевшими очками было столько мольбы, боли и такой несгибаемой силы воли, что Павел, человек инструкций, подчинился. Он кивнул, спрятал листок в нагрудный карман и быстро начал спускаться.
— Квадрат сорок! Вдоль Каменки! — крикнул ему вслед незнакомец, перекрикивая снова поднявшийся ветер. — Скажи им: «Валерий предупреждал»! Скажи: «Сокол подтверждает срыв»!
Павел буквально слетел с лестницы и, скользя по мокрой траве и камням, рискуя переломать ноги, бросился к машине. Ветер усилился мгновенно, превращаясь в настоящий шторм. Сосны вокруг гудели, как натянутые телеграфные провода перед разрывом. Молния распорола небо прямо над холмом, и гром ударил так, что заложило уши.
Влетев в кабину УАЗа, он схватил тангенту рации. Его руки мелко дрожали. Не от холода, а от странного электричества, которым зарядил его этот человек на вышке.
Он включил рацию, выкрутив шумоподавитель на минимум.
— «Лес-4» вызывает «Центр». «Лес-4» вызывает «Центр». Прием! Срочно!
Эфир шипел, трещал и плевался статикой. Гроза действительно убивала связь. Павел, матерясь сквозь зубы, повторил вызов, добавляя мощности усилителю.
— ...«Центр» на связи... — наконец пробился сквозь треск ленивый, плавающий голос диспетчера. — Слышу вас плохо, «Лес-4». Чего кричите? Что случилось?
Это был Мишка, молодой стажер, вечно жующий бутерброды на смене.
— Передаю экстренное сообщение! — заорал Павел, не узнавая своего голоса. — Квадрат сорок. Район реки Каменки. Высокая вероятность оползня. Грунт нестабилен. Там находится туристическая группа. Требуется немедленная эвакуация или приказ на смену маршрута!
В эфире повисла долгая, вязкая пауза.
— Павел Сергеевич, вы что, в геологи записались? — с сомнением и легкой насмешкой спросил диспетчер. — У нас нет штормового предупреждения по оползням. Метеорологи молчат. Вы там переработали, может?
— Я не геолог, твою мать! — рявкнул Павел, теряя свое легендарное хладнокровие. — Я передаю данные с наблюдательного пункта! Координаты точки срыва... — он выхватил листок и продиктовал цифры. — Источник надежный! Человек на месте проводил замеры только что! Группа в смертельной опасности!
— Какая группа? — голос диспетчера стал серьезнее, шутки исчезли. Было слышно, как он стучит по клавиатуре. — Подождите... Да, черт возьми... У нас зарегистрирована группа «Горизонт» на этом маршруте. Шесть человек, студенты педа. Но они должны были пройти этот участок завтра к обеду.
— Они там сейчас! — Павел вспомнил бешеные глаза незнакомца. — Они опережают график! Срочно свяжитесь с ними! У них должны быть спутники или маячки! Высылайте вертолет, вездеход, что у вас есть! Если грунт сойдет, их смешает с землей!
— Понял вас, «Лес-4». Информацию принял. Объявляю тревогу. Связываемся с руководителем группы по аварийному каналу. Отбой.
Павел отбросил тангенту и в изнеможении откинулся на спинку сиденья. Сердце колотилось где-то в горле. Он сделал это. Он нарушил с десяток инструкций, передав непроверенную, паническую информацию, поднял на ноги МЧС на основе слов странного мужика в старомодной куртке. Если это ложная тревога, ему грозит служебное расследование, строгий выговор, а может, и увольнение за профнепригодность.
Но почему-то ему было всё равно. Перед глазами стояло лицо того человека. Валерия. Его отчаяние и его абсолютное, святое желание спасти людей любой ценой.
«Надо его забрать», — вдруг подумал Павел. Мысль ударила током. — «Нельзя оставлять его там одного без связи, с разряженной рацией, в такую погоду. И вышку эту надо осмотреть внимательнее, откуда она там взялась такая новая... Может, он из какой-то секретной экспедиции?»
Он завел мотор, включил первую передачу, но не тронулся с места. Что-то, какое-то шестое чувство, заставило его посмотреть в зеркало заднего вида. Потом он, повинуясь необъяснимому порыву, повернулся всем корпусом назад и посмотрел через забрызганное грязью заднее стекло.
Вышка.
На вершине холма, в пелене дождя, стояла вышка. Но она была другой.
Павел моргнул. Потряс головой. Вышел из машины, забыв закрыть дверь. Холодный ливень хлестнул его по лицу, приводя в чувство, но картинка не изменилась.
Он сделал несколько неуверенных шагов к холму, ноги стали ватными.
Там, где десять минут назад возвышалась крепкая, золотистая деревянная конструкция с натянутым брезентовым навесом, теперь торчал лишь уродливый, черный, замшелый скелет. Нижние бревна сгнили и рассыпались в труху, образуя курган из перегноя. Лестницы не было — только несколько ржавых скоб и перекладин болтались на ветру. Верхняя площадка отсутствовала полностью, рухнув, видимо, много лет назад внутрь каркаса. Вокруг в траве валялись склизкие обломки черного, гнилого дерева.
Никакого брезента. Никакой блестящей антенны. Никакой рации. Никакого Валерия.
Только ветер свистел в пустых «ребрах» мертвой вышки.
Павел стоял под дождем, чувствуя, как ледяной холод проникает не под куртку, а прямо в сердце. Он был рациональным человеком. Он знал законы физики. Он знал, что чудес не бывает, а призраки — это выдумки для детей.
«Галлюцинация? Угарный газ в кабине? Переутомление?» — мозг лихорадочно искал объяснения.
Но в его кармане лежал желтый листок бумаги.
Он медленно, дрожащими пальцами достал его. Бумага была сухой, несмотря на ливень. Старая, ломкая, пожелтевшая от времени бумага, какая бывает в книгах полувековой давности. И цифры, написанные химическим карандашом, слегка расплылись от влажности его пальцев, окрашивая кожу в яркий, чернильно-фиолетовый цвет. Тот самый цвет, который не отмывается днями.
Павел смотрел на руины вышки, потом на листок, потом снова на вышку. Реальность пошатнулась, дала трещину, но не рухнула. Она просто стала шире, страшнее и величественнее.
Он вернулся в машину, сел и закрыл глаза. Сидел молча, слушая стук своего сердца и шум дождя. Через час рация ожила, вырвав его из оцепенения.
— «Лес-4», ответьте «Центру». «Лес-4», прием.
— На связи, — голос Павла был пустым и бесцветным.
— Павел Сергеевич... — теперь голос молодого диспетчера дрожал, в нем слышалось благоговение и страх. — Спасибо вам. Мы связались с группой по спутнику. Они действительно опережали график на сутки, шли быстро. Только успели их развернуть на возвышенность, заставили бежать... Через двадцать минут после вашего вызова там сошел сель. Страшный. Полсклона ушло в реку. Каменка вышла из берегов. Если бы они были на тропе... В общем, спасли вы их. Все целы, только напуганы.
Павел закрыл глаза и глубоко выдохнул. Напряжение отпустило, оставив после себя пустоту.
— Принято, — сказал он тихо. — Конец связи.
На следующий день Павел не поехал в лес. Он взял отгул, впервые за три года сославшись на плохое самочувствие, что было отчасти правдой. Ночь он провел без сна, сидя на кухне, куря одну сигарету за другой и крутя в руках ломкий желтый листок бумаги.
Утром он сел в свой УАЗ и поехал в районный центр. Его путь лежал не в больницу и не в магазин, а в старое кирпичное здание управления лесного хозяйства, в отдел архива.
Архив располагался в подвале. Там пахло пылью, плесенью и старой бумагой — запах, который Павел обычно любил за его ассоциированность с порядком и историей. Но сегодня этот запах казался ему запахом склепа.
Архивариус, пожилая, сухонькая женщина по имени Мария Ивановна, знала Павла много лет.
— Пашенька? Ты чего такой бледный? Случилось что? На тебе лица нет.
— Мария Ивановна, мне нужно поднять старые документы. По геодезическим вышкам. Квадрат сорок. Высота «Лысая». И еще... мне нужны сведения о всех несчастных случаях в том районе. За любой период.
— Господи, да зачем тебе? Это же глушь, там никто не ходит.
— Нужно, Мария Ивановна. Для отчета. Очень нужно.
Она пожала плечами, поправила очки и ушла вглубь бесконечных стеллажей. Вернулась она через полчаса, неся в руках тонкую, потрепанную картонную папку с завязками.
— Вот, нашла. В отдельном фонде лежало. Дело старое. Семьдесят лет почти. Пятьдесят три года, если быть точной.
Павел сел за грубый деревянный стол, включил зеленую настольную лампу. Его руки предательски дрожали, когда он развязывал тесемки папки.
Внутри были пожелтевшие акты осмотра, схемы, карты, нарисованные от руки тушью. И отчет о происшествии, напечатанный на старой пишущей машинке, где буква «е» западала.
«Акт о несчастном случае на производстве от 26 октября 1970 года».
Павел пробежал глазами сухие, казенные строки.
«...геолог-наблюдатель Валерий Петрович Смирнов, 1935 года рождения... старший научный сотрудник... находясь на геодезическом пункте № 40-Л в условиях штормового предупреждения... исполнял обязанности по мониторингу селевой активности...»
Сердце Павла пропустило удар. Валерий. Валерий Петрович Смирнов. 35 лет.
«...во время сильной грозы пытался выйти на связь с базой, чтобы предупредить геологическую партию № 5 об угрозе схода оползня... По свидетельству очевидцев (поисковая группа, прибывшая спустя двое суток), оборудование вышло из строя из-за грозового разряда. Погибший, вероятно, пытался починить антенну или использовать аварийный генератор на открытой площадке во время грозы. Причина смерти: поражение электрическим током высокого напряжения (прямое попадание молнии). Тело обнаружено на смотровой площадке...»
В конце отчета была приписка, сделанная от руки красными чернилами:
«Предупреждение передать не успел. Группа геологов, находившаяся в низине у реки Каменка, попала под оползень. Погибло трое человек. Поисковые работы прекращены 30 октября».
Павел откинулся на жестком стуле. В ушах шумело.
В 1970 году Валерий не успел. Он погиб на том посту, пытаясь спасти своих коллег. Рация сломалась, и он кричал в пустоту, срывая голос, пока молния не оборвала его жизнь. Его жертва оказалась напрасной. Люди погибли.
И вот, спустя полвека, его крик все-таки пробился. Он не ушел с поста. Его душа, или его воля, или его энергия осталась там, на высоте, запертая в бесконечном моменте отчаяния. Он ждал пятьдесят лет. И он все-таки передал сообщение. Через время, через смерть, через логику и здравый смысл. Он нашел того, кто мог его услышать. Того, кто любил порядок и ответственность так же сильно, как, наверное, любил его этот геолог.
Павел достал из кармана тот самый желтый листок. Теперь он смотрел на него не как на улику, а как на святыню. Он положил его рядом с объяснительной запиской из папки, написанной Валерием за месяц до трагедии.
Почерк был идентичен. Тот же нажим, те же острые, летящие «р» и «т». Те же фиолетовые чернила химического карандаша.
— Паша, ты плачешь? — тихо, испуганно спросила Мария Ивановна, подойдя к столу.
Павел провел широкой ладонью по лицу. Щеки были мокрыми.
— Нет, — сказал он хрипло, убирая листок обратно в карман, ближе к сердцу. — Просто... пыль попала. Глаза режет. Спасибо, Мария Ивановна. Я пойду. Мне еще многое нужно сделать.
Через три дня Павла вызвали в управление МЧС. Начальник, полноватый и шумный мужчина, хотел лично поблагодарить простого егеря за невероятную бдительность и профессионализм.
В кабинете было людно и душно. Там были спасатели в форме, журналисты местной газеты с камерами и диктофонами, и, собственно, спасенная группа.
Павел чувствовал себя неуютно, как зверь в клетке. Он стоял в углу, комкая в мозолистых руках кепку, и хмуро смотрел в пол. Ему хотелось сбежать обратно в лес, к тишине, к своим пронумерованным отверткам. Вся эта шумиха казалась ему фальшивой и неправильной. Героем был не он. Героем был тот, чье имя никто здесь не знал и чьи кости давно истлели в земле.
— А вот и наш спаситель! — громко провозгласил начальник МЧС, указывая на Павла широким жестом.
К нему подошла женщина. На вид ей было около сорока. Спортивная, подтянутая, в походной одежде. У нее были умные, немного грустные глаза и короткая стрижка. Она была той самой руководительницей группы, Еленой.
— Елена, — представилась она, протягивая руку. — Спасибо вам. Если бы не вы... Я знаю эти горы, хожу здесь десять лет, но оползень... мы бы не успели среагировать. Там узкое ущелье, бежать некуда.
Павел осторожно пожал её руку. Ладонь у неё была крепкой, теплой и живой.
— Это не я, — тихо, почти шепотом сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Мне просто... подсказали.
— Кто? — удивилась она. — Диспетчер сказал, вы говорили про какого-то наблюдателя. Но там же нет постов.
Павел помолчал. Он увидел в её глазах ту же глубину и понимание тишины, что были у него самого. Она тоже была человеком леса, пусть и городским жителем. Она знала, что в горах бывает всякое.
— Один старый геолог, — ответил Павел. — Валерий Смирнов. Он давно там работает. С семидесятого года. Очень ответственный человек.
Елена удивленно приподняла бровь, но расспрашивать не стала. Она почувствовала, что за этими простыми словами стоит тайна, которую не обсуждают при камерах и журналистах.
— Знаете, Павел, — сказала она вдруг, понизив голос. — Мы с группой завтра уезжаем. Но я... я часто бываю в этих краях. Я пишу путеводители по региону. Мне кажется, нам есть о чем поговорить. Кроме оползней.
Она достала визитку и протянула ему.
Павел взял белый картонный прямоугольник двумя пальцами, как что-то хрупкое. Это было прямым нарушением его привычного, замкнутого мира. В его системе координат, где каждый инструмент имел свой контур, не было места новым знакомствам, женщинам, разговорам «ни о чем» за чашкой кофе.
Но система дала сбой на той вышке. И этот сбой спас шесть жизней. Может быть, иногда хаос — это не разрушение, а создание чего-то нового?
— Я буду рад, — неожиданно для себя сказал он. И впервые за много лет улыбнулся. Не вежливо, не натянуто, а искренне, уголками глаз.
Прошел год.
Осень снова пришла в тайгу, принеся с собой дожди и туманы. Но теперь она не казалась Павлу унылой и враждебной. Дождь все так же лил, превращая дороги в реки, но теперь в сторожке горел не только холодный свет настольной лампы, но и тепло живого общения.
На вешалке, рядом с потертой форменной курткой Павла, висел яркий, оранжевый дождевик Елены. На столе, рядом с педантично заполненным журналом обходов, лежала развернутая карта новых туристических маршрутов, которые они разрабатывали вместе долгими вечерами.
Павел изменился. Он не перестал любить порядок — его инструменты все так же висели по контурам. Но его порядок стал мягче, человечнее. Он понял, что жизнь — это не только прямые линии и сухие цифры. Иногда самые важные вещи происходят на пересечении невозможного, там, где логика бессильна.
В тот день, 26 октября, они вместе поехали на «Лысую».
УАЗ с трудом пробрался к подножию. Они поднялись на вершину холма под моросящим дождем.
У основания бывшего тригопункта, там, где лежали остатки сгнившей вышки, они установили небольшую мемориальную табличку. Простую, из нержавеющей стали, прикрученную к большому валуну.
На ней было выгравировано:
«Валерию Смирнову. Геологу, который остался на посту. Спасибо, что докричался. 1935 — 1970 — 202».
Даты смерти там не было, потому что для них он не умер.
Павел снял шапку и положил руку на мокрый, холодный, замшелый камень.
— Спи спокойно, Сокол, — тихо сказал он, глядя в серое небо. — Группа вышла. Потерь нет. Задача выполнена. Конец связи.
Ветер прошелестел в верхушках сосен, качнул ветви берез. И на мгновение Павлу показалось, что сквозь шум дождя и свист ветра он слышит далекий, едва различимый, потрескивающий звук старой ламповой рации и спокойный, усталый, но счастливый голос:
«Принято, Лес-4. Вас понял. Спасибо. Отбой».
Елена подошла к нему и крепко взяла его за руку. Её ладонь была теплой, и это тепло разгоняло осенний холод.
— Поедем домой? — спросила она.
— Поедем, — ответил Павел, надевая шапку.
Они начали спускаться с холма к машине. Дождь заканчивался. В разрывах туч на западе проглядывало бледное, но чистое небо, обещая завтра ясный день. Тайга дышала покоем и величием. И Павел знал, что теперь в его жизни всё действительно на своих местах. Не по инвентарным номерам, а по сути, по высшему смыслу.