Глава 6: Вскрытие
Тишина после лавины была оглушительнее самого обвала. Марк лежал на спине, вдавленный в утрамбованный снег, как муха в янтаре. Воздух выбило из легких, и он глотал его обратно короткими, болезненными рывками. Но боль была не в груди. Она жгла левое плечо — тупая, разлитая, с обещанием перерасти в нечто невыносимое. Вывих. Старый знакомый. Последний раз это случилось на скалодроме, когда он сорвался, пытаясь её подстраховать на сложном маршруте. Она тогда смеялась, помогая вправить. «Ты всегда лезешь, куда не надо», — сказала она беззлобно. Теперь некому было смеяться. И помогать.
Он застонал, пытаясь перевернуться. И в этот момент увидел. Метрах в пятнадцати ниже, неестественной куклой, лежала Анна. Её нога была подвёрнута под тело под углом, которого у живого человека быть не должно. Открытый перелом. Белая, острая кость, торчащая из разорванной ткани штормовых штанов и уже розовеющего от крови снега. Её лицо было обращено к небу, рот приоткрыт, глаза закрыты.
«Нет, — подумал он с тупой ясностью. — Только не это. Не это воспоминание».
Но память уже рванула шлюзы. Не звуки, не картинки — запахи. Антисептик, хлорка, сладковатый дух больничных тюфяков. И её голос в телефонной трубке, плоский, без интонаций, будто читала инструкцию: «Всё. Больше ничего нет. И не будет». Он стоял тогда в аэропорту, с двумя билетами в Непал в кармане, и мир вокруг просто перестал иметь значение. Провал. Тишина. Они не говорили о ребёнке. Никогда. Они просто перестали говорить. А потом пришла гора. Как самый логичный выход. Как самонаказание.
И вот оно — наказание — лежало перед ним в снегу. Живое, дышащее, с торчащей костью.
Марк поднялся. Плечо выло адской болью, отдавая в зубы. Он подошёл, пошатываясь. Она была в сознании. Её глаза открылись, сфокусировались на нём. В них не было паники. Была странная, ледяная ясность. Как у хирурга, который видит неизбежное.
— Нога, — просто сказала она.
— Вижу, — его голос сорвался на хрип.
— Кость. Видишь?
— Вижу.
Он опустился на колени, снег хрустнул. Руки в перчатках дрожали. Нужно было остановить кровь, зафиксировать, дать обезболивающее. Алгоритм действий всплывал в голове мутными, расплывчатыми картинками. Но всё внутри кричало о другом. Это была та самая травма, которую он боялся увидеть с того самого дня в аэропорту. Травма, которую они оба носили в себе, и которая теперь вырвалась наружу в буквальном, костлявом виде.
— Аптечка, — сказала Анна, как будто читая его мысли. — В правом клапане. Морфин в туболе.
Он заковылял к её рюкзаку, сорвал застёжку. Рука плохо слушалась. Он вытащил жгут, упаковку стерильных салфеток, шприц-тюбик. Когда вернулся, она уже пыталась приподнять голову, чтобы посмотреть на повреждение.
— Не смотри, — буркнул он.
— Я уже всё видела, — ответила она, и в её голосе прозвучал призрак того самого, больничного тона. — Давай делай.
«Рана, которую он пытался промыть водой из термоса, выглядела неестественно: края были багровыми, а из глубины сочилась не кровь, а мутная, желтоватая жидкость. Запах, сладковатый и тошнотворный, ударил в нос даже на холоде.»
Он наложил жгут выше раны. Её тело напряглось, но она не закричала. Лишь стиснула зубы, издав звук, похожий на сдавленный стон зверя. Потом — укол морфина. Через минуту её дыхание стало чуть глубже, мышцы лица расслабились. Но глаза оставались открытыми, пристальными.
— Теперь плечо, — сказала она, глядя на его неестественно опущенную руку.
— Потом.
— Сейчас. Или ты ничем не поможешь. Вправь.
Это был приказ. Приказ той Анны, которая командовала на скалах, которая не терпела слабости. Даже своей. Особенно своей.
Он упёрся ногой себе под мышку, ухватился здоровой рукой за запястье повреждённой. Движение должно быть резким, точным. Он помнил, как она делала это ему тогда. Её уверенность. Сейчас её уверенность лежала в снегу с переломом, а ему нужно было найти её в себе.
Воспоминание ударило снова. Не больница. Раньше. Их общая комната, утро. Она ещё спит. Он уже не спит, смотрит на потолок и чувствует, как между ними вырастает стена. Немая, незримая, из невысказанного. Он хочет её разбить, протянуть руку, обнять. Но боится, что прикосновение будет фальшивым. Что она почувствует фальшь. И он не протягивает руку. И стена растёт. Каждое несказанное «прости», каждое не заданное «как ты?» — это ещё один кирпич. А потом уже поздно. Стена выросла до потолка.
Он дёрнул. Раздался отвратительный, влажный щелчок. Боль белым светом взорвалась в мозгу. Но плечо встало на место. Функциональность, хоть и скрипящая, вернулась.
— Молодец, — тихо сказала Анна. Морфин делал своё дело.
Теперь нужно было думать о ноге. Шина. Он огляделся. Ледоруб. Лыжная палка, уцелевшая у неё за спиной. Бинты. Работа заняла вечность. Его пальцы коченели, ветер задувал снег в рану, которую он пытался закрыть. Он делал это молча, с каменным лицом. А внутри бушевало.
— Ты знал, — вдруг сказала она, уже полубреду от лекарства и шока, но взгляд её был острым. — Знавал, что так может быть. Что… это может повториться.
— Что повториться? — пробормотал он, затягивая узел.
— Потеря. — Она сделала паузу, ловя дыхание. — Внизу… мы потеряли то, что даже не успели… назвать. А здесь… здесь можно потерять всё. Даже память. И ты… ты сознательно вёл нас сюда. В это место потерь. Чтобы… чтобы окончательно похоронить.
Он замолчал. Отрицать было бесполезно. Она говорила правду, которую он сам от себя скрывал. Гора не была побегом. Она была самоубийством в рассрочку. И он привёл её с собой.
— Я не хотел этого, — хрипло вырвалось у него, и это была самая слабая фраза в его жизни.
— Неважно, чего ты хотел, — её голос начал заплетаться, сознание уплывало. — Важно, что… получилось. Опять.
Она закрыла глаза. Марк остался сидеть рядом в тишине, нарушаемой лишь воем ветра. Он посмотрел на зафиксированную ногу, на своё вправленное плечо, на два искалеченных тела на белом склоне. Это и была их встреча с прошлым. Не метафорическая. Самая что ни на есть физическая. Их старые травмы, тайны и вина материализовались в сломанных костях и вывихнутых суставах. Им некуда было деваться от этого. Они были прикованы друг к другу теперь дважды — верёвкой, которую он ещё не отстегнул, и этой новой, ужасающей общей травмой.
Спускаться с таким переломом самостоятельно было невозможно. Подниматься — тем более. Они застряли. Не в трещине, а в последствиях своих поступков. И ветер, завывающий вокруг, звучал как один-единственный, насмешливый вопрос: «Ну что, похоронили?»
Он наклонился, поправил под её головой рюкзак, чтобы было выше. Потом сел спиной к ветру, закрывая её от порывов своим телом. Кульминация была не в падении. Она была в этой тишине после него. В неизбежном понимании, что конец начался не сегодня. Он начался давно. И теперь они просто наблюдают, как он обретает форму. Форму сломанной ноги на фоне бесконечного белого безмолвия.