— Кузьмина! — Нина Сергеевна подняла ладонь, будто в аудитории внезапно стало опасно громко. — Повтори, о чём я сейчас говорила.
Белокурая Лера с аккуратной косой поднялась слишком медленно — так встают не из-за лени, а когда мысли не здесь.
— Вы… говорили… — она замялась, и стыд залил лицо от ключиц до висков.
Нина Сергеевна могла бы сказать строго и правильно: “сессия рядом”, “соберись”, “потом будешь краснеть”. Но она увидела: Лера не дерзит. Её как будто унесло в сторону — и она не может вернуться по команде.
— Лера, пора, — сказала преподаватель спокойно. — Что с тобой происходит?
— Весна, — выдохнула Лера, и это прозвучало как оправдание и как приговор одновременно.
С задних рядов, естественно, прилетело:
— Кузьминой весна — это Дёмин из четыреста двадцать первой!
Кто-то прыснул, кто-то громко зашуршал тетрадью, кто-то радостно заёрзал: наконец-то не формулы, а жизнь. Лера подняла подбородок — неожиданно упрямо.
— Не весна. Судьба.
И аудитория вспыхнула спором, как сухая трава: “судьбы нет”, “всё решают мозги”, “любовь — химия”, “человек сам себе режиссёр”. Реплики полетели с разных сторон, каждый хотел поставить точку, хотя никто не знал, где начало.
Нина Сергеевна попыталась вернуть всех в лекцию:
— Вы забылись, где находитесь…
Но в этот момент подняла руку Саша Корнилова — та, что обычно молчит, будто бережёт слова на что-то важное.
— Нина Сергеевна… а вы верите в судьбу?
Вопрос прозвучал тихо, без вызова. И именно поэтому ударил точно.
— Я? — Нина Сергеевна замялась на секунду дольше, чем могла себе позволить. — Корнилова… я отвечу. Но не сейчас. Продолжаем.
Она продолжила. Только внутри у неё лекция уже закончилась.
Вечером Нина Сергеевна ехала домой в набитом автобусе — сумки, локти, чужие разговоры про скидки и давление, чей-то резкий смех, чья-то музыка из наушников наружу. Она держала портфель так, будто в нём лежало не учебное, а личное, и это нельзя выронить.
Парень у окна делал вид, что не замечает её. Потом, без слов, поднялся. Пустое место оказалось тёплым. Нина Сергеевна села, кивнула благодарно и сразу снова услышала — не голос студентки, а тот самый вопрос:
“А вы верите?”
Автобус шёл долго. И за это время у неё в голове разворачивалась не дорога, а старая папка, где всё подписано чужой рукой: “тогда”.
Когда-то Нина Сергеевна была просто Нинкой — студенткой, которая только что закрыла сессию и летела по городу так, будто впереди не практика, а праздник. В кармане лежал билет на самолёт — первая серьёзная поездка по учебе, первая взрослая “командировка”.
У подъезда её перехватила бабка Лукерья — дворовая инстанция, из тех, кто знает новости раньше новостей.
— Нинка! — она дёрнула её взглядом. — Домой бегом. У вас гость. Военный.
И добавила победно:
— Король. Я же говорила, что придёт.
Нинка рассмеялась ещё на лестнице. Но смех был нервный: дома не до гостей — собираться надо, мать переживает, время поджимает. Дверь открыла мама и шепнула, будто в комнате кто-то чужой не только телом, но и судьбой:
— Нина… тебя ждут. Я его не знаю.
В комнате стоял парень в форме. Совсем молодой, но форма делала его взрослее.
— Извините… — начал он сбивчиво. — Я… друг Антона Боровикова. Он… сказал, что можно переночевать. Поезд утром. Я приехал поступать в училище… в этом городе никого нет.
Антон Боровиков — их бывший однокурсник, вечный мотор, вечный спасатель чужих проблем. Его отчислили за прогулы, он ушёл служить и писал всем письма, будто смеялся на бумаге.
Нина посмотрела на гостя и — вместо нормальных слов — выдала:
— Мам, ну всё. Это и есть твой “военный король”, которого Лукерья выдумала.
Парень покраснел, потом тоже улыбнулся — осторожно, как будто улыбка могла нарушить устав.
— Как вас зовут? — спросила Нина, уже разливая чай, будто всё решено.
— Артём.
Она запомнила не имя. Она запомнила глаза — тёплые, тёмные, внимательные. Из таких взглядов не делают комплименты. Ими молчат так, что становится спокойнее.
После ужина Нина вытащила его на улицу:
— Ты у нас впервые? Тогда пошли. Я покажу, где у нас красиво.
Они ходили до вечера. Она болтала — потому что так проще не признаться себе, что ей интересно. Он слушал — и будто складывал город в память, как схему.
Утром она проводила его на вокзал.
— Нина… можно я напишу? — спросил он, когда поезд уже дышал отправлением.
— Пиши, — сказала она легко, будто речь о погоде.
Поезд ушёл. А у неё внутри осталось странное: не романтика, не мечта — а ощущение, что она не досмотрела важную сцену.
На следующий день она улетела на практику — далеко, в северный посёлок при геологической базе, где дни длинные, а разговоры короткие. И почти забыла о вчерашнем госте… пока не пришло письмо.
“Здравствуй, моя единственная знакомая в твоём большом холодном городе…”
Он писал: поступил. Курсант. Живёт по расписанию. Ждёт почту, как спасение. И подписался:
“Твой нагаданный король”.
Нина улыбнулась — и села отвечать. Долго. Слишком откровенно для человека, которого видела сутки. Отправила — и на следующий день уже ловила себя на том, что ждёт ответа, как будто это теперь тоже часть расписания.
Письма пошли одно за другим. Не пафосные — живые. Он писал про подъём, наряды, промозглый дождь. Про то, как срывается от усталости и держится на одном: ей можно рассказать. Ей — можно.
Иногда они встречались. На два-три дня. Между её экспедициями и его короткими отпусками. Но главное происходило между встречами — в тонких конвертах.
Так прошло три года.
А потом Артём приехал и сказал это сразу, без разминки, как на прыжке:
— Нина. Меня распределяют в дальнюю часть. Не столицу. Не “как у всех”. Поедешь со мной?
Она засыпала его вопросами: почему, как, что скажут родители, что будет с её планами. Он смотрел прямо:
— Я не хочу начинать жизнь “под чьей-то крышей”. Мне надо самому. Понимаешь? Самому.
Они не договорились. Она выбрала аспирантуру — шанс, который “бывает раз”. Он не уговаривал долго. Он написал одно письмо — честное и ровное, как закрытая дверь:
“Спасибо, что сказала прямо. Такой шанс нельзя упускать. У каждого — своя дальняя точка”.
И подписи “король” там не было.
Нина сидела с этим письмом долго. Она вдруг поняла: она не “выиграла будущее”. Она потеряла человека.
Автобус довёз Нину Сергеевну до её остановки. Она вышла под мокрый ветер, прошла пару шагов — и вдруг ясно, без театра, без философии поняла свой ответ студентке:
Судьба — это не то, что “написано”. Судьба — это то, что потом годами отзывается внутри одним коротким словом: “поздно”.
Дома она поставила портфель у двери, сняла пальто, зажгла свет. Всё было привычно.
И всё равно где-то внутри — как будто в старом конверте — шуршало: “дальняя точка”.
Потому что когда-то она сказала бабке Лукерье на лавочке:
— Да, я еду. Только не к нему.
— А куда?
— На Север. В Вороний Мыс. Назначили.
И добавила уже не для бабки — для себя:
— У каждого своя дальняя точка.