Заказник не просто молчал — он дышал вечностью. Это была не та мертвая, ватная и пугающая тишина, которая тяжелым саваном опускается на покинутые людьми города в часы комендантского часа или после страшных бедствий. Нет, это была тишина живая, пульсирующая, наполненная скрытым, сакральным смыслом и глубоким, размеренным ритмом, доступным лишь тем, кто умел слушать.
Лес спал, укутанный в толстые, словно пуховые перины, одеяла снега, искрящиеся под холодным зимним солнцем миллионами алмазных граней. Но сон этот был чутким, настороженным. Тайга никогда не спит по-настоящему. Где-то глубоко под корнями исполинской ели, в тепле и темноте, ворочался в берлоге хозяин тайги — медведь, и пар от его дыхания пробивал крошечную отдушину в сугробе. В густом, переплетенном колючим кустарником подлеске перепархивали рябчики, сбивая серебристый иней с ветвей, и этот звук напоминал тихий шелест страницами древней книги. А высоко в небе, в той пронзительной, режущей глаз синеве, что бывает только в лютые январские морозы, медленно кружил черный ворон. Он, словно часовой, зорко высматривал добычу, и его гортанный крик изредка разрывал хрустальный воздух, эхом отражаясь от стволов вековых сосен.
Дмитрий Сергеевич знал этот лес не просто лучше, чем собственный дом. Лес и был его домом, его вселенной, его храмом и его крепостью. Да и что такое «дом» в привычном, городском понимании этого слова? Бетонная коробка с центральным отоплением? Для Дмитрия домом был старый, потемневший от времени сруб на кордоне, где он прожил последние сорок лет. Это строение давно перестало быть просто жилищем — оно стало продолжением его самого, его второй кожей. Каждое бревно здесь было пропитано густым, терпким запахом сосновой смолы, резким ароматом оружейного масла, которым он чистил свой карабин, и тонким, пряным духом сушеных трав — зверобоя, душицы и чабреца, пучки которых висели под потолком, словно обереги.
Егерю шел уже седьмой десяток, но время, казалось, лишь закалило его, как огонь закаляет сталь. Это был высокий, жилистый старик, в фигуре которого до сих пор угадывалась недюжинная сила. Его лицо напоминало лик, высеченный неумелым, но старательным скульптором из куска мореного дуба: глубокие, резкие морщины, похожие на трещины в пересохшей земле, прорезали высокий лоб и впалые щеки. Густая борода, щедро тронутая благородным серебром седины, скрывала волевой, твердый подбородок. Но главным в его лице были глаза. Глаза цвета первого осеннего льда на таежном озере — светло-серые, почти прозрачные, цепкие и внимательные. Они, казалось, видели человека насквозь, замечая то, что тот хотел бы скрыть даже от самого себя.
Местные жители, те немногие, что остались в поселке за тридцать верст от кордона, его откровенно побаивались и уважали. За глаза его называли «Лешим» или «Бирюком». И в этих прозвищах было больше правды, чем обиды. Дмитрий действительно стал частью леса, переняв его суровый нрав и молчаливость.
Репутация у него была железная, тяжелая и надежная, как ствол его верного карабина «Тигр». В лихие девяностые, когда закон в тайге пытались подменить правом силы, когда лес варварски вырубали, а зверей били без счета ради забавы или наживы, Дмитрий не прогнулся. К его кордону подъезжали черные джипы, из которых выходили крепкие парни в кожаных куртках. Ему предлагали толстые пачки долларов за организацию «царской охоты» на краснокнижного зверя, сулили покровительство «серьезных людей». Когда он отказывал, начинались угрозы. Ему обещали сжечь дом, переломать ноги. Однажды пьяная компания даже стреляла поверх крыши его сруба, пытаясь запугать старика.
Но он неизменно выходил на крыльцо, спокойный, мрачный, с тяжелым взглядом своих ледяных глаз, и говорил одно и то же, не повышая голоса:
— Уезжайте. Здесь закон — я. И тайга.
И они уезжали. Что-то было в его облике такое, что заставляло замолкать даже самых отмороженных бандитов. Браконьеры знали: с Дмитрием Сергеевичем договориться нельзя. Он был неподкупен, как скала. Он не брал взяток, не делал скидок на высокие чины, генеральские погоны или депутатские мандаты. Он не закрывал глаза на проделки «своих», если те нарушали правила. Для него лес был священным храмом, а он чувствовал себя его бессменным стражем, назначенным самой судьбой.
В то утро Дмитрий собирался особенно долго и тщательно, словно чувствовал, что день предстоит непростой. Зима в этом году выдалась на редкость лютая, снежная. Морозы стояли такие, что стволы старых лиственниц трещали по ночам, и эти звуки, похожие на пушечные выстрелы, разносились на километры вокруг.
На сегодня был запланирован дальний и сложный маршрут — проверка солонцов и подкормочных площадок в квадрате сорок семь. Это место егеря между собой называли «Волчий лог». Дурное место, глухое.
Дмитрий застегнул последнюю пуговицу на фланелевой рубашке, надел толстый вязаный свитер и присел на корточки перед своей собакой.
— Ну что, брат, — тихо сказал он, глядя в умные карие глаза пса. — Не пойдешь ты сегодня со мной. Прости.
Старый пес по кличке Байкал, сложная помесь западно-сибирской лайки и немецкой овчарки, виновато и глухо постучал пушистым хвостом по дощатому полу. Его правая передняя лапа была туго перебинтована — накануне, гоняя зайца, он сильно порезал подушечки о ледяную корку наста, острую, как битое стекло. Байкал тихо, жалобно заскулил, положив тяжелую голову на колени хозяина, словно прося не оставлять его одного.
— Не скули, — голос егеря смягчился, он почесал пса за ухом, там, где шерсть была особенно мягкой. — Там снега по пояс, наст режет как бритва. Только лапы зря изорвешь. Отлеживайся, набирайся сил. Я к вечеру вернусь, костей тебе сахарных привезу.
Дмитрий тяжело поднялся, кряхтя, распрямил спину. Он одернул старую, но надежную теплую суконную куртку, которая грела лучше любых современных пуховиков, проверил, легко ли выходит из ножен широкий охотничий нож на поясе. Затем закинул за спину потертый брезентовый рюкзак, в котором лежали термос с крепким чаем на травах, полбуханки черного хлеба, кусок соленого сала и запасные шерстяные носки.
«Волчий лог» пользовался дурной славой не только из-за названия. Местность там была коварная: глубокие овраги, переплетенные непроходимым буреломом, резкие перепады высот и странные магнитные аномалии, от которых порой сходили с ума компасы, а радиосвязь превращалась в треск и шипение. Люди там ходили редко, стараясь обходить проклятое место стороной. И именно поэтому Дмитрий должен был поехать. Лосям, загнанным глубоким снегом в чащу, жизненно нужна была соль. Без нее животные слабели, у них нарушался обмен веществ. А кроме Дмитрия, отвезти соль в такую глушь было некому.
Он вышел на морозный воздух. Дыхание тут же перехватило от холода. Солнце только начинало золотить верхушки гигантских сосен, обещая ясный, но морозный день. Дмитрий подошел к своему снегоходу «Буран» — старой, видавшей виды машине, перебранной его руками до последнего винтика. Он проверил натяжение гусениц, осмотрел лыжи, залил топливо в бак.
Мотор чихнул, выбросив облачко сизого, едкого дыма, кашлянул пару раз и уверенно затарахтел, нарушая утреннюю тишину.
— С Богом, — едва слышно прошептал Дмитрий. Хотя в церковь он не ходил уже полвека, перед сложной дорогой старая привычка брала свое.
Снегоход рванул с места, вздымая вихри снежной пыли, и вскоре растворился в белом безмолвии, оставив за собой лишь быстро тающий запах бензина.
Дорога до «Волчьего лога» заняла гораздо больше времени, чем рассчитывал опытный егерь. Снег в низинах оказался предательски рыхлым, сыпучим, как сахар. Тяжелый «Буран» то и дело вязнул, зарываясь носом в сугробы. Приходилось часто останавливаться, слезать, откапывать лыжи, сдавать назад и пробивать новую колею, теряя драгоценное время и силы.
Лес вокруг стоял плотной, непроницаемой стеной. Огромные ели, склонившиеся под невыносимой тяжестью снежных шапок, напоминали согбенных старцев в богатых белых шубах, застывших в скорбном поклоне. Тени здесь были густыми, синими, холодными.
Когда егерь наконец добрался до первых солонцов, скупое зимнее солнце уже перевалило за зенит и начало свой путь к закату. Дмитрий заглушил мотор. Тишина навалилась мгновенно, оглушая после рева двигателя. Он осмотрелся. Вокруг было спокойно, лишь где-то очень далеко дятел методично выстукивал свою дробь, добывая личинок.
Дмитрий достал из грузовых саней тяжелые брикеты с каменной солью и понес их к деревянным кормушкам-корытам. Следов вокруг было много: глубокие лунки от копыт, обглоданные ветки осинника. Лоси приходили сюда регулярно. Это радовало сердце старого егеря. Значит, звери живы, значит, переживут эту суровую зиму. Весной появятся рыжие, длинноногие телята, и бесконечный круг жизни в лесу продолжится своим чередом.
Он работал споро, привычно, без лишних движений. Очистил корыта от наметенного снега и мусора, заложил лизунец, внимательно проверил, нет ли рядом характерных цепочек волчьих следов. Волков в этом году было немного, стаю проредили еще осенью, но осторожность в тайге никогда не бывает лишней.
Закончив с первыми кормушками, Дмитрий принял решение проехать глубже в лог, к самому дальнему кордону, который не проверяли с поздней осени. Это было рискованно, учитывая время, но совесть не позволяла бросить дело на полпути.
Небо к тому времени начало меняться, и перемены эти не сулили ничего хорошего. Пронзительная утренняя синева затягивалась неприятной, белесой мутью. Солнце превратилось в размытое, нечеткое пятно, вокруг которого вспыхнуло зловещее радужное гало — верный признак резкого ухудшения погоды. Ветер, до этого мирно спавший в вершинах деревьев, спустился вниз, злобно шипя и поднимая колючую поземку.
«Надо спешить, — подумал Дмитрий, с тревогой глядя на запад, где горизонт наливался тяжелой, свинцовой синевой. — Не ровен час, накроет».
Он завел снегоход и двинулся дальше. Рельеф становился все сложнее, агрессивнее. Склоны оврагов стали круче, бурелом — гуще, торчащие из-под снега коряги напоминали скрюченные пальцы ведьм. Снегоход натужно ревел, работая на пределе возможностей, преодолевая затяжные подъемы.
И вдруг, на середине крутого, обледенелого склона, что-то в недрах машины хрустнуло. Звук был сухой, резкий, металлический — звук ломающейся стали. Двигатель судорожно чихнул раз, другой, дернулся в агонии и замолк.
Наступила абсолютная, звенящая тишина.
Дмитрий грязно выругался, чего обычно себе не позволял, слез с сиденья и рывком открыл капот. В лицо ударил запах горячего металла и горелого масла. Опытным глазом механика он сразу оценил масштаб бедствия. Лопнул приводной вал. Металл просто не выдержал усталости и мороза. Починить такое в лесу, на тридцатиградусном морозе, без запчастей и специнструмента было абсолютно невозможно.
Егерь выпрямился и медленно посмотрел вокруг. Ситуация из просто неприятной превратилась в критическую. До ближайшей охотничьей заимки, жалкой лачуги, где можно было бы переждать ночь, было километров двадцать по прямой. До дома — все тридцать, а с учетом петляния по лесу — и того больше. Связи в «Волчьем логе» не было никогда — рация беспомощно шипела белым шумом, мобильный телефон был здесь бесполезным куском холодного пластика.
А ветер крепчал с каждой минутой. Первые крупные, тяжелые хлопья снега закружились в воздухе, предвещая не просто снегопад, а настоящий, убийственный буран.
Дмитрий Сергеевич был человеком действия. Паника, эта липкая, холодная жаба, была ему неведома. Он загнал страх в самый дальний угол сознания и быстро оценил свои ресурсы. Термос с горячим чаем. Полбуханки хлеба. Сало. Спички в герметичной упаковке. Нож. Топор. Широкие охотничьи лыжи, подбитые камусом, были приторочены к снегоходу. Это был его единственный, призрачный шанс на спасение.
— Ничего, — сказал он вслух громко и твердо, чтобы услышать человеческий голос и отогнать подступающую тьму. — Не впервой. Дойдем. Чай, не барышня кисейная.
Он надел лыжи, тщательно подтянул крепления, закинул рюкзак на плечи и, бросив прощальный, полный сожаления взгляд на умершую машину, зашагал на север, в сторону выхода из лога.
Буран начался не постепенно, как это бывает обычно, а обрушился сразу, всей своей мощью, словно кто-то невидимый открыл небесные шлюзы. Мир исчез. Не стало ни неба, ни земли, ни горизонта, ни деревьев. Все вокруг превратилось в крутящуюся, воющую белую кашу. Ветер выл, как раненый гигантский зверь, швырял в лицо пригоршни колючего ледяного крошева, которое забивало глаза, нос, рот, перехватывало дыхание.
Дмитрий шел, низко наклонив голову, прикрывая лицо рукавицей. Лыжи проваливались даже в плотный, укатанный ветром снег. Каждый шаг давался с невероятным трудом, требуя волевого усилия. Ветер толкал в грудь, пытаясь сбить с ног, закручивал, сбивал с ориентиров, путал мысли.
Через час изнурительной борьбы Дмитрий понял страшную вещь: он сбился с пути. Знакомые очертания деревьев, по которым он ориентировался годами, исчезли в непроглядной пелене. Компас, как он и опасался, в «Волчьем логе» сошел с ума — стрелка бешено плясала, указывая то на одну ель, то на другую, то просто вращаясь по кругу. Оставалось полагаться только на звериное чутье, но в такой круговерти, где нет ни верха, ни низа, чутье отказывало.
Холод начал свою подлую работу. Он пробирал до костей, просачивался под теплую куртку, сковывал движения ледяными обручами. Ноги налились свинцом, пальцы рук потеряли чувствительность. Дмитрий знал эти симптомы слишком хорошо. Сначала холод причиняет острую боль, потом приходит тупое безразличие, а за ним — сладкая, непреодолимая, смертельная сонливость. Это и есть смерть. Ласковая, белая смерть, которая убаюкивает свою жертву, прежде чем забрать ее навсегда.
Он остановился, тяжело прислонившись спиной к шершавому стволу дерева, чтобы перевести дух. Сердце колотилось в груди тяжело, с перебоями, словно загнанная птица, бьющаяся о прутья клетки. В глазах плясали темные круги, перекрывая белизну снега.
«Вот и все, Митрич, — подумал он отстраненно, без страха, с каким-то странным спокойствием. — Отбегался. Глупо как... На ровном месте...»
Мысли стали тягучими, медленными, как застывающая смола. Ему вдруг нестерпимо захотелось сесть. Просто сесть в этот мягкий, пушистый сугроб, закрыть глаза всего на минутку. Отдохнуть. Там, во сне, было тепло. Там светило летнее солнце, там ждал горячий чай с медом и верный Байкал, виляющий хвостом.
Дмитрий начал медленно сползать по стволу вниз. Его колени коснулись снега. Сознание помутилось, границы реальности стерлись. Грохочущий шум ветра стал тише, превращаясь в монотонный, убаюкивающий гул.
И вдруг сквозь этот гул, сквозь вату наступающего небытия, прорвался звук. Резкий, отрывистый, живой.
Лай.
Дмитрий с усилием открыл слипшиеся ресницы. Ему показалось, что это предсмертная галлюцинация. Откуда здесь, в сердце бурана, взяться собаке? Байкал дома, лечит лапу. Волки? У волков лай другой, хриплый, да и не лают они на человека перед атакой, они нападают молча.
Лай повторился, ближе, громче, настойчивее. В нем слышалось требование.
Из снежной пелены, словно призрак, соткался силуэт. Крупная собака, густо запорошенная снегом, выскочила прямо к нему. Это была великолепная западно-сибирская лайка, мощная, статная, с густой шерстью цвета волчьего подшерстка. Но одна деталь сразу бросилась в глаза даже замерзающему, теряющему связь с реальностью Дмитрию — правое ухо собаки было полностью черным, словно его окунули в чернила. Оно резко, неестественно контрастировало с остальным серым окрасом.
Собака не рычала, не боялась. Она подбежала к сидящему в сугробе Дмитрию и начала скулить, тычась горячим, мокрым носом ему в щеку, в руки, в шею. Она хватала зубами рукав его куртки и тянула, дергала, рвала ткань, заставляя подняться.
— Уйди... — прохрипел Дмитрий, пытаясь вяло отмахнуться закоченевшей рукой. — Дай поспать... Отстань...
Но собака не унималась. Она залаяла громко, яростно, прямо в самое ухо, потом снова схватила за рукав и дернула так сильно, всем весом, что Дмитрий потерял равновесие и едва не упал лицом в снег. Этот грубый рывок привел его в чувство. Боль от резкого движения прогнала сонную, смертельную одурь. Вспыхнула искра злости.
Дмитрий с кряхтением, опираясь о ствол, с трудом поднялся на ноги. Собака тут же отскочила на пару метров и оглянулась, энергично виляя хвостом. В ее позе было нетерпение и странная, пугающая, почти человеческая осознанность. Взгляд ее черных глаз был разумным. Она словно кричала: «Ну же! Иди за мной! Не стой! Умрешь!»
— Кто ты? — прошептал егерь, делая неуверенный шаг.
Собака коротко гавкнула и побежала вперед, но недалеко, постоянно оглядываясь, проверяя, идет ли человек, не упал ли снова.
Дмитрий пошел. Он не знал, куда она его ведет, но понимал одно: оставаться на месте — значит гарантированно умереть. Эта странная собака была единственной ниточкой жизни в этом белом, ревущем хаосе.
Они шли долго. Час? Два? Или, может быть, это казалось вечностью. Собака вела его удивительно уверенно, петляя между деревьями, обходя завалы валежника, которые Дмитрий в темноте и пурге просто не заметил бы и переломал бы ноги. Удивительно, но в этом лабиринте, по которому она его вела, ветер казался тише, словно собака знала тайные тропы, защищенные рельефом от основного удара стихии.
Силы покидали Дмитрия окончательно. Он шел на чистом автопилоте, переставляя тяжелые, как чугунные тумбы, ноги только потому, что впереди маячило черное пятно собачьего уха. Временами он спотыкался и падал в снег, и тогда лайка тут же подбегала, лизала лицо горячим языком, толкала носом, скулила, пока он, рыча от бессилия, снова не вставал.
Внезапно лес расступился. Перед ними из снежной мути возник небольшой холм, у подножия которого темнело какое-то низкое строение. Это было зимовье. Но не такое, какие обычно строят сейчас охотники. Это была старая, очень старая, древняя избушка, вросшая в землю по самые окна. Крыша, крытая не шифером, а дранкой, давно поросла толстым слоем мха (сейчас скрытым под снегом), бревна почернели и стали твердыми, как камень.
Дмитрий никогда не видел этого зимовья, хотя, как он думал, знал карту заказника наизусть. Ни на одной схеме, ни на одной карте лесничества этого строения не было.
Собака подбежала к низкой, массивной двери и требовательно заскреблась лапами. Дмитрий, шатаясь от ветра, подошел следом. Дверь, на удивление, не была заперта на засов и даже не примерзла. Она отворилась с тяжелым, но мягким, почти приветственным скрипом.
Внутри пахло не сыростью и запустением, а сухой травой, березовыми вениками и пылью. Но главное — там не было ветра. Там была тишина. Дмитрий ввалился внутрь, споткнулся о порог и обессиленно опустился на широкую деревянную лавку у входа.
Темноту разбавлял лишь слабый, призрачный свет, пробивающийся через крошечное, затянутое бычьим пузырем или мутным стеклом оконце. Дмитрий дрожащими, негнущимися пальцами нащупал в кармане коробок спичек. Первая сломалась. Вторая вспыхнула, осветив небольшое пространство, выхватив из темноты детали быта.
Посреди зимовья стояла старая, но крепкая печка-буржуйка. Рядом — аккуратная, словно по линеечке уложенная поленница сухих березовых дров. На грубо сколоченном столе стояла керосиновая лампа с чистым стеклом.
Собрав последние крохи воли, Дмитрий зажег лампу. Фитиль занялся ровным, уютным желтым пламенем, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. Потом он занялся печью. Дрова были сухими как порох, береста вспыхнула мгновенно. Через пять минут в трубе радостно загудело, и по выстуженному зимовью начало разливаться благословенное, спасительное тепло.
Собака все это время сидела у порога, не шевелясь, и внимательно наблюдала за ним умными глазами. Она не подошла к огню, не просила еды, хотя должна была быть голодной. Она просто сторожила. Охраняла.
Дмитрий с трудом стянул с себя промокшую, задубевшую куртку, придвинулся ближе к печке, протягивая к огню руки. Резкое тепло вызвало новую волну дурноты. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Реальность начала расплываться, дробиться на фрагменты. Он лег на широкую лавку, подложив под голову рюкзак вместо подушки. Глаза слипались.
В полубреду, на зыбкой границе сна и яви, он услышал, как снова тихо скрипнула входная дверь.
Дмитрий попытался приподняться, но тело его больше не слушалось. Паралич усталости сковал мышцы. Он мог только смотреть.
В зимовье вошел человек.
Это был молодой парень, лет двадцати пяти, максимум тридцати. На нем была старая, выцветшая брезентовая штормовка — такие носили геологи, романтики и туристы в далекие семидесятые годы прошлого века. На ногах — тяжелые, подкованные ботинки с трикони. Лицо его было открытым, простым, русским, с русыми волосами, небрежно выбивающимися из-под капюшона. Глаза светились спокойствием.
Странно, но от вошедшего не веяло холодом улицы. Снег не таял на его плечах, не стекал водой на пол.
Парень молча, с достоинством кивнул Дмитрию, как старому доброму знакомому. В этом жесте не было ни угрозы, ни удивления — только спокойное приветствие. Он прошел к печке, открыл дверцу и подбросил пару поленьев. Огонь в ответ благодарно загудел, разгораясь ярче.
Лайка с черным ухом встала, подошла к парню и доверчиво прижалась боком к его ноге. Он опустил руку и ласково, привычным движением потрепал ее по холке.
Затем ночной гость повернулся к стене, где висела пожелтевшая, полуистлевшая от времени карта местности. Он обернулся и поманил Дмитрия пальцем.
Егерь, преодолевая свинцовую слабость, сфокусировал затуманенный взгляд. Парень вел пальцем по карте. Он не говорил ни слова, тишина в избушке стояла абсолютная, но Дмитрий вдруг отчетливо, ясно, словно голос прозвучал у него в голове, понял смысл его действий. Палец чертил линию: от этого зимовья, через глубокий овраг, который Дмитрий всегда считал непроходимым из-за бурелома, к руслу замерзшего ручья. И дальше — по льду ручья, минуя опасные участки, прямо к старой просеке, ведущей на базу.
— Там... ручей... — прошептал Дмитрий пересохшими, непослушными губами. — Но там... полыньи... топко...
Парень покачал головой и снова провел пальцем, уверенно и твердо, нажимая на бумагу, показывая, что лед крепкий, что путь безопасен, что это единственный выход. Потом он повернулся к Дмитрию и посмотрел ему прямо в глаза.
Взгляд у парня был теплым, немного грустным и бесконечно, до боли в сердце родным. В нем была такая глубина и любовь, что у Дмитрия перехватило дыхание. Гость словно говорил без слов: «Все будет хорошо. Не бойся. Теперь ты выберешься. Я присмотрел».
Сознание Дмитрия окончательно погасло, и он провалился в глубокий, темный сон без сновидений.
Дмитрий проснулся от холода. Печка давно прогорела и остыла. Слабый, серый утренний свет с трудом просачивался сквозь мутное, заиндевевшее стекло оконца.
Он резко сел на лавке, сердце бешено заколотилось. В памяти вспышками пронеслись события вчерашнего дня. Адский буран, таинственная собака, избушка, ночной гость в штормовке...
Зимовье было пустым. Ни парня, ни собаки. Тишина.
Дмитрий встал, морщась и разминая затекшие, ноющие мышцы. Тело болело, каждый сустав напоминал о вчерашней гонке со смертью, но это была здоровая боль живого человека. Он был жив. Буря за стенами стихла.
Он медленно подошел к стене. Карта действительно висела там — старая, еще советских времен схема лесоустройства, местами изъеденная мышами. Но никаких следов пальцев, никаких новых пометок на ней не было. Слой пыли на ней был нетронут.
Егерь оделся, застегнул высохшую куртку, взял рюкзак и толкнул дверь. Мир снаружи сиял ослепительной чистотой. После бури лес стоял чистый, обновленный, словно умытый. Снег искрился на солнце так ярко, что было больно смотреть без темных очков. Небо было высоким и голубым.
У порога зимовья, на идеально гладком, свежем снегу, он увидел следы.
Собачьи следы.
Они были четкими, глубокими, отпечатавшимися в утреннем насте. Следов человека рядом не было — только его собственные, вчерашние, уже наполовину заметенные поземкой. А собачьи — свежие, совсем недавние. Никаких следов ботинок с трикони. Никаких следов лыж другого человека.
Следы лап вели прочь от зимовья, прямо к тому самому оврагу, на который указывал на карте ночной гость.
Дмитрий, не раздумывая ни секунды, встал на лыжи и пошел по следу. Он доверился этому знаку безоговорочно. Логика отступила перед чем-то большим.
Спуск в овраг оказался пологим и удобным, хотя сверху выглядел крутым обрывом. Внизу, под толстым слоем снега, действительно угадывалось широкое русло ручья. Собачьи следы шли строго по самому центру, иногда петляя, обходя места, где под снегом могли скрываться коварные пустоты или тонкий лед, и выходя на надежные, крепкие участки.
Дмитрий шел быстро, насколько позволяли силы. Страх исчез, растворился в морозном воздухе. Осталось только чувство глубокой, щемящей благодарности и какой-то торжественности момента. Он понимал, всем своим существом ощущал, что с ним произошло чудо, но его разум, привыкший к фактам, все еще требовал подтверждений.
Ручей, как и обещал безмолвный проводник, вывел его к старой, заброшенной просеке через три часа хода. А еще через час, когда солнце начало клониться к западу, он уже увидел дым из труб центральной усадьбы лесничества.
Когда он, шатаясь от усталости, вошел в здание управления, дежурный, молодой паренек, едва не уронил кружку с чаем. Глаза его расширились от изумления.
— Сергеич! Живой! — закричал он так, что задрожали стекла. — А мы уж МЧС вызвали, вертолет ждем, как только погода летную даст! Думали — всё, пропал в «Волчьем логе». Там же ад был ночью!
Дмитрий устало опустился на стул, снял шапку, вытер пот со лба.
— Живой, — просто кивнул он. — Снегоход там остался. Вал полетел. Пришлось пешком.
В кабинет вихрем влетел старший лесничий, Иван Ильич, ровесник и давний друг Дмитрия. Он подбежал к егерю и крепко, по-мужски обнял его, хлопая по спине.
— Ну ты, старый черт, напугал! — голос Ильича предательски дрожал. — Мы уж тебя похоронили грешным делом. Как выбрался-то? Там же намело метра полтора, и носу не высунуть!
Дмитрий жадно отхлебнул горячего, сладкого чая, который ему сунули в руки, и начал рассказывать. Он говорил сухо, без прикрас, опуская эмоции. Рассказал про поломку снегохода, про то, как начал замерзать и терять сознание. Про собаку — лайку с приметным черным ухом. Про странное, не отмеченное на картах зимовье. И про парня в брезентовой штормовке, который молча показал дорогу на карте.
По мере его рассказа лицо Ивана Ильича менялось. Сначала он слушал с удивлением, потом с недоверием, хмурил брови. А когда Дмитрий подробно описал внешность парня и собаку, лесничий внезапно побледнел, как полотно. Он медленно, словно ноги отказали, опустился в кресло напротив. В кабинете повисла тяжелая тишина.
— Штормовка, говоришь? Брезентовая? — тихо, почти шепотом переспросил он. — И ухо черное у лайки? Правое?
— Да, — твердо подтвердил Дмитрий. — Правое ухо. Черное, как смоль. А парень молодой, русый, улыбчивый. Молчал все время.
Иван Ильич тяжело вздохнул, встал и подошел к старому металлическому сейфу в углу кабинета. Он долго рылся в папках с архивами, перебирая бумаги дрожащими руками, пока не достал потрепанный, пожелтевший конверт. Из конверта он бережно извлек небольшую черно-белую фотографию и молча положил её на стол перед Дмитрием.
— Посмотри, — сказал он глухо.
На старом, чуть размытом снимке, датированном началом семидесятых годов, на фоне того самого зимовья (только еще крепкого, нового, со светлыми бревнами) стоял молодой парень. Он весело улыбался, щурясь от яркого весеннего солнца. На нем была та самая штормовка с капюшоном. А рядом с ним, положив передние лапы ему на грудь, стояла крупная, красивая лайка. Правое ухо собаки было темным.
У Дмитрия перехватило дыхание. Сердце пропустило удар. Он смотрел на фотографию, и в голове словно взорвалась сверхновая звезда. Догадка была ослепительна, как солнечный удар.
— Это Сергей, — тихо сказал Иван Ильич, глядя в окно. — Твой отец.
Дмитрий медленно поднял глаза на друга. В горле встал ком.
— Отец?..
— Ты же его не помнишь, мал был совсем, три года тебе было, когда он пропал, — продолжил лесничий, голос его звучал глухо. — Мать твоя тогда в город уехала, не выдержала здешней жизни, а он здесь егерем остался. Любил он этот лес до безумия. В семьдесят четвертом, зимой, как раз в такие же морозы, пошел он в «Волчий лог» на зимний маршрутный учет. И не вернулся. Искали мы его, всем районом искали, вертолеты поднимали, волонтеры ходили. Не нашли. Ни тела, ни лыж, ни следов. Тайга забрала. Только собака его, Тайга, вернулась через месяц. Истощенная, скелет один, выла страшно, звала людей в лес, за штаны тянула. Мы за ней пошли, а она нас покрутила по оврагам и след потеряла, или сама обессилела. Так и не нашли мы Сергея. Думали — волки задрали или под лед в болоте провалился.
Дмитрий не отрываясь смотрел на лицо молодого парня на фото. Свои глаза. Свой разворот плеч. Та же форма лба. Отец.
Отец, которого он всю жизнь считал просто исчезнувшим, бросившим их с матерью (так со злобой говорила родня матери), на самом деле погиб на посту. Но даже после смерти он не ушел. Он остался там, в своем заказнике, в своем лесу. Ждал. Десятилетиями ждал в том забытом, скрытом от глаз зимовье, чтобы однажды, в самый страшный и темный час, прийти на помощь своему единственному сыну.
— Значит, это он... — прошептал Дмитрий, и по его небритой щеке покатилась скупая мужская слеза. — Он вывел меня. Он и Тайга.
— Выходит, так, — Ильич снял очки и вытер глаза платком. — Сберег он тебя, Митя. С того света достал.
Дмитрий машинально сунул руку в карман куртки, чтобы достать платок, и пальцы наткнулись на что-то холодное, металлическое и твердое. Он удивленно вытащил предмет на свет.
Это была гильза. Старая латунная гильза от охотничьего карабина калибра 7.62, покрытая благородной зеленой патиной времени. Такие патроны не выпускали уже лет тридцать, если не больше. Дмитрий точно не помнил, чтобы подбирал её или чтобы она была у него раньше. Но она лежала на его ладони, тяжелая, реальная, осязаемая. Вещественное доказательство невозможного. Привет из прошлого.
Дмитрий Сергеевич вышел на крыльцо лесничества. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая бескрайние снега в нежные розовые и сиреневые тона. Воздух был чист, свеж и сладок.
Он чувствовал себя странно. Привычная броня суровости, замкнутости и отчужденности, которую он носил годами как защитный костюм, дала трещину и осыпалась. Всю жизнь он думал, что одинок. Что он — один воин в поле, один против всего мира, последний страж леса, никому не нужный старик. Но теперь он знал твердо: он не один.
За его спиной стоял его род. Стояла любовь отца, которая оказалась сильнее смерти, сильнее времени, сильнее холода. Лес был не просто местом работы. Это был дом, где его семья, живая и ушедшая, берегла его.
Он вспомнил лицо отца на фотографии. Его открытую, солнечную улыбку. И впервые за много-много лет Дмитрий улыбнулся сам. Не саркастически, не горько, как обычно, а светло, по-детски.
Вернувшись на кордон, он первым делом, даже не переодевшись, пошел к Байкалу. Пес встретил его радостным, звонким лаем, хромая навстречу на трех лапах, едва не срываясь с цепи от счастья. Дмитрий опустился на колени прямо в снег и крепко обнял собаку, зарывшись лицом в теплую, пахнущую псиной и соломой шерсть.
— Живем, брат, — прошептал он, гладя пса. — Живем. Спасибо тебе.
Эта история изменила Дмитрия. Не сразу, не в один день, но лед в его душе начал таять, как снег весной. Он стал мягче с людьми, терпимее. Перестал смотреть на мир исподлобья, ожидая удара.
Весной, когда сошел снег, он взял к себе в помощники молодого парня из поселка, толкового и любящего лес студента-биолога, которого раньше прогнал бы со двора, посчитав городским хлюпиком и ненадежным человеком. Он начал учить его всему, что знал сам: читать следы, слушать птиц, понимать язык ветра. Он передавал опыт, как когда-то его отец хотел передать ему, но не успел.
Тайное зимовье в «Волчьем логе» они с помощником нашли летом, пробившись через бурелом. Дмитрий привел его в порядок: перекрыл крышу свежим тесом, законопатил щели мхом, вычистил печь, заготовил внушительный запас дров. Теперь оно было официально нанесено на карту лесничества как приют для заблудившихся путников.
На стене внутри, рядом с новой картой, Дмитрий повесил ту самую старую фотографию в рамке под стеклом: молодой смеющийся парень в штормовке и верная лайка с черным ухом.
И каждый раз, приходя туда во время обходов, Дмитрий чувствовал не холод одиночества и страх заброшенного места, а тепло незримого присутствия. Он садился у печки, наливал две кружки чая — одну себе, другую ставил на край стола — и вел долгие, неспешные беседы. Он знал: пока он хранит этот лес, отец рядом. И эта мысль дала ему то, чего он был лишен всю свою долгую жизнь — покой и тихое, настоящее счастье.