Глава 5: Снежный гром
Солнце, проглянувшее сквозь мглу, оказалось предателем. Его косые лучи не грели — они ослепляли, отражаясь от миллиардов ледяных кристаллов, превращая мир в сияющую, адскую зеркальную комнату. Но это был не главный обман. Главное — тепло. Мнимый, коварный. Оно принялось за работу: подтачивать связи между слоями снега на склоне над ними.
Они вышли на плечо гребня. Ветер, затихший было в мгле, вернулся с новой силой, но теперь он был другим — порывистым, нервным, словно предупреждающим. Анна шла первой, её фигура, окутанная паром от дыхания, казалась миражом.
Воспоминание нахлынуло внезапно, как удар обухом. Не образ. Звук. Визг тормозов. Резкий, пронзительный, разрывающий тишину ночного города. И свой собственный голос, хриплый от ужаса: «Анна!» Это было за год до гор. Она перебегала улицу на жёлтый, он крикнул — она отпрянула, и машина пронеслась в сантиметре от её куртки. Она тогда обернулась к нему. На её лице не было испуга. Была ледяная ярость. «Не кричи на меня. Никогда. Я сама всё вижу». И он понял, что спас её не от машины, а от своего контроля. И это было для неё невыносимее.
— Марк, смотри! — её крик вырвал его из прошлого.
Она остановилась, указывая ледорубом вверх по склону, справа от них. Там, на гладком снежном поле, прорезала белизну тёмная, извилистая трещина. Не широкая, но глубокая. И от неё вверх уходила почти незаметная глазу вогнутая линия — тонкая, как волос. Лавинная трещина. Признак того, что весь этот пласт снега висит на волоске, отделённый от основного склона.
— Обходить, — скомандовал Марк, голос его был сух и резок. — Не трясти. Иди за мной, точно в след.
Они начали аккуратный, крадущийся траверс, стараясь не создавать вибраций. Каждый шаг был пыткой — нога опускалась в снег с неестественной медленностью. В этот момент Марк увидел вторую трещину. Параллельную первой. А потом и третью. Они были не на пути. Они были под ними. Весь склон, на котором они стояли, был гигантской, готовой оторваться снежной доской.
— Стоять! — шикнул он на Анну, но было уже поздно.
Она сделала шаг. Её нога провалилась глубже, чем обычно. Раздался низкий, глухой хруст, словно ломалась кость великана. Не звук, а ощущение в ногах, в животе.
И всё пришло в движение.
Это не было похоже на лавины в фильмах. Не было грохота, не было снежной стены. Склон под ними просто поплыл вниз. Медленно, почти величаво, как отъезжающая платформа поезда. Но это была иллюзия. Через секунду масса набрала скорость. Снег превратился в белую реку, а они — в две щепки, увлекаемые её течением.
Марк не думал. Инстинкт перехватил управление. Он рванулся в сторону, вверх, туда, где склон ещё не тронулся, совершая единственно возможное — попытку убежать из зоны отрыва. Он кричал Анне, но его голос утонул в нарастающем шипении снега. Он видел, как её фигуру дёрнуло, потащило вниз. Верёвка между ними натянулась, как струна, и с силой, вырывающей суставы, рванула его за собой.
Полёт был коротким и хаотичным. Мир кувыркался: небо, снег, камни, снова снег. Его било обо всё, верёвка опутывала, душила. Он пытался поймать ртом воздух и хватал ледяную крошку. И в этом водовороте его сознание, сжатое в точку страхом, вдруг выплеснуло наружу воспоминание. Яркое, детальное, неоспоримое.
Две недели до отъезда. Их квартира, ночь. Он стоит в дверях спальни. Анна сидит на краю кровати, спиной к нему, её плечи подрагивают. На полу — открытый рюкзак, в него летят свитера, носки. Он знает, что нужно сказать. Хотя бы «останься». Или «прости». Но в горле стоит ком. Вместо этого он слышит свой голос, плоский и чужой: «Билеты на Ош уже куплены. Вылет через четырнадцать дней». Она оборачивается. Её лицо не в ярости. Оно в немом изумлении. Потом она тихо говорит: «Ты действительно думаешь, что гора всё исправит?» Он не ответил. А она повернулась и продолжила складывать вещи. Это был последний разговор перед их «примирением» и отлётом. Не примирение. Капитуляция. И побег.
Мысль пронзила его острее любого камня: Он привёл её сюда, чтобы убить. Чтобы похоронить их проблемы под тоннами снега. И он добился своего.
Снежный поток начал терять скорость, упёршись в более пологий участок. Марк, отчаянно работая руками и ногами, как плывущий в бетоне, попытался всплыть на поверхность. Снег был густой, тягучий. Он отчаянно дёргал за верёвку — где Анна? Жива? Натяжение ослабло. Его сердце упало. И тут, метрах в пяти выше, из снега вырвалась чья-то рука в красной перчатке. Потом вторая. И они начали бешено, с животной силой, разгребать снег.
Она жива.
Облегчение ударило в виски, краткое и пьянящее. Он пополз к ней, откапывая себя. Когда они выбрались на поверхность, дышали так, словно лёгкие вот-вот взорвутся. Они лежали на новом, утрамбованном лавиной склоне. Их снаряжение было разбросано, один треккинговый палок не было, рюкзак Анны висел на боку, разорванный. Но они были целы.
Анна поднялась первой. Она не смотрела на него. Она смотрела вверх, по пути лавины. Её лицо было белым от снега и шока. Потом она медленно повернулась к нему. И в её глазах он увидел не страх после падения. Он увидел то самое немое изумление из памяти. Только теперь в нём не было боли. Было прозрение.
— Ты… ты знал? — прошептала она. Её голос был сиплым от наглотавшегося снега. — Ты знал, что так будет? Что мы полезем сюда, на этот гребень?
Он хотел крикнуть «нет». Хотел объяснить про навигацию, про карту, про то, что они не могли знать. Но слова застряли. Потому что в глубине души он знал. Знавал не о трещине, а о риске. О том, что идут на пределе. И что этот предел однажды оборвётся. И он повёл её за собой.
— Анна… — начал он.
— Не надо, — она перебила его, отворачиваясь. Её плечи снова затряслись, но теперь это была не дрожь холода, а сдерживаемая буря. — Просто не надо ничего говорить. Потому что если ты скажешь хоть слово, я столкну тебя обратно в эту трещину.
Она отстегнула верёвку от своей обвязки. Резким, окончательным движением. Щелчок карабина прозвучал громче лавинного гула.
— Дальше я иду сама. Ты — сам. Мы не связаны.
Она повернулась и пошла вверх, не оглядываясь, оставляя за собой след в разворошенном снегу. Марк смотрел ей вслед, ощущая во рту вкус железа и безысходности. Верёвка волочилась за ним, как пуповина, которую только что перерезали. Ветер выл, залепляя снегом её удаляющуюся фигуру. Они были на высоте, в смерти, и теперь — в полном одиночестве.
Глава, которая началась движением снега, закончилась другим движением — окончательным, тихим разломом между двумя людьми. И в грохоте стихии этот тихий разлом был самым оглушительным звуком.