Я ждала аплодисментов. Не в буквальном смысле, конечно. Но каждый раз, закончив отчет, я внутренне замирала в ожидании «молодец!» от начальника. Отправляла фото в семью – и прилипала к телефону, ловя восторженные эмодзи. Даже подмела сегодня коридор – и мысленно оглянулась, не видел ли кто.
Мой внутренний ребенок все еще стоял с рисунком в руках перед строгими взрослыми, жадно ловя их кивок. И этот ребенок управлял мной больше, чем я готова была признать.
Перелом случился в прошлую субботу. Я испекла шарлотку – ту самую, с корицей и ванилью, идеальную. Сфотографировала. Выложила. И начала ждать.
Лайки подползали медленно. Комментариев не было. А я сидела на кухне с чаем и чувствовала, как радость от самой шарлотки утекает, как вода в песок. Будто пирог существовал только в момент признания. Будто я пекла не для аромата в доме, хрустящей корочки и тихого субботнего счастья, а для маленьких сердечек на экране.
И тогда я сделала то, чего не делала уже давно . Я выключила телефон. Отрезала себя от внешнего суда. И просто ела этот теплый, пахнущий детством пирог. Сначала механически. Потом медленнее. Ловила текстуру, вкус, момент.
Это был странный опыт. Будто я вернулась в дом, в котором жила, но всегда смотрела в окно – на реакцию прохожих.
История моей зависимости от одобрения началась, кажется, с пятерки в первом классе. Мама тогда так светло улыбнулась, что я почувствовала, что вот он, ключ к любви. Потом было «что скажут люди», «ты должна быть лучшей», «посмотри, как она хорошо делает». Я научилась жить с оглядкой. С внутренним жюри, которое заседало в моей голове постоянно.
Но в тот вечер с шарлоткой я задала себе простой вопрос: для кого я живу? Для ленты новостей или для этой самой жизни?
На следующий день я начала эксперимент. Надела яркую желтую кофту, которую давно любила, но боялась, что «не поймут». Не стала выкладышать фото с утренней пробежки – просто побежала, слушая дыхание и крик ворон. На работе предложила идею, которая казалась рискованной, не рассчитывая на немедленную похвалу.
И мир не рухнул. Он просто… продолжился. Без оваций, но и без осуждения.
Я обнаружила удивительную вещь, что когда перестаешь ждать аплодисментов, начинаешь слышать тишину. А в ней – собственный голос. Тот, что говорит: «Мне нравится эта кофта», «Идея интересная», «Бежать сегодня было здорово».
Мы все немного артисты на сцене. Но что, если представить, что самый важный зритель в зале – это ты сама? И ее аплодисменты – самые тихие, но самые честные. Это не эгоизм. Это возвращение себе права оценивать свою жизнь.
Шарлотка тогда доелась за два дня. И каждый кусок был вкусным – даже без восклицательных знаков под фотографией. А желтая кофта теперь моя любимая. В ней я чувствую себя солнечным зайчиком. И пусть кто-то думает, что она слишком яркая. Это мой свет. И аплодировать ему буду я сама – тихим внутренним кивком.
Жить без оглядки на аплодисменты оказалось страшно. Но еще страшнее – прожить жизнь в роли, написанной для чужих глаз.
Мой внутренний ребенок наконец-то положил рисунок на стол. Не тянет его к строгим взрослым. Он просто рисует. И улыбается самому процессу. А это, пожалуй, самая стоящая награда из всех возможных.