Павел зашёл за сараи, туда, где царили тишина и запах прошлогодней травы. В углу, прислонённая к рассохшейся древесине, стояла старая кровать с панцирной сеткой — забытый островок детства. В груди у Павла что-то ёкнуло, сладкая и колючая ностальгия. Он скинул пиджак, залез на пружинящее ложе и, сделав первый неуверенный толчок, начал прыгать. Сначала осторожно, потом всё смелее, выше, отдаваясь давно забытому чувству невесомости и беззаботности. Воздух свистел в ушах, и он снова был тем мальчишкой в деревне у бабушки, где мир был прост, а счастье — прыгать до головокружения, пока бабушка с порога не крикнет: «Павлуша, поосторожней!»
Эйфория подхватила его. Павел подпрыгивал выше и выше, и вот уже казалось, что синее небо — рукой подать. В груди распирало восторгом, чистым и детским. Ещё толчок! И земля осталась где-то далеко. Он парил, и облако, пушистое и прохладное, оказалось под ногами. Сердце заколотилось уже не от усилий, а от чуда. А в соседнем облаке, таком же белоснежном и невесомом, он разглядел улыбающееся лицо бабушки. Тёплое, родное, с морщинками у глаз. В душе потеплело, навернулись слёзы нежности и тоски. Он протянул руку…
И невольно посмотрел вниз. Там внизу он увидел жену. Она шла по знакомой тропинке, и за руку крепко, доверчиво вела маленького сына. Мальчик смеялся, закидывая голову, глядя прямо на него, на Павла в небесах.
Ледяной ужас, острый и внезапный, пронзил его насквозь. Он не просто видел их — он был отделён от них. Небесами, высотой, непроходимой пропастью. Эйфория сменилась паническим, животным страхом потери. Он не должен быть здесь, в облаках! Он должен быть там, с ними на земле держать ту маленькую руку в своей!
Павел резко сел на кровати. Закрыл лицо ладонями, словно пытаясь стереть видение, но в глазах темнело от пережитого потрясения. Дыхание сбилось, пальцы дрожали.
— Что случилось? — донёсся испуганный голос жены. Она подошла, и в её голосе была тревога, мягкая и заботливая.
— Сон привиделся. Бабушку видел и тебя с сыном, — выдохнул он, и голос его звучал глухо, словно придавленный тяжестью того, что он видел.
— Ого, даже с сыном? — в её тоне мгновенно прорвалась радость, смешанная с любопытством. Она поймала на слове, уцепилась за надежду. — А чего испугался?
— Не знаю, — соврал Павел, глотая комок в горле. Ему было стыдно за свой страх, и он не хотел обременять её, делиться этим леденящим душу предчувствием разлуки. Не хотелось разрушать её светлое настроение.
— Значит, у нас с тобой будет сын, — она сказала это с такой нежной уверенностью, с такой верой, что у Павла сжалось сердце. — Ты в сны веришь?
— В хорошие верю, — пробормотал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась натянутой.
— А когда приснилось что-то плохое, нужно сказать: «Куда ночь, туда и сон». И всё, сон не сбудется, — прошептала она, гладя его по волосам. В её жесте была материнская, успокаивающая ласка.
«Куда ночь, туда и сон», — мысленно, с лихорадочной надеждой, произнёс Павел, словно заклинание. Он хотел выбросить этот сон в темноту, откуда он пришёл. Чтобы сон никогда не становился явью.
А вслух, пересиливая остатки тревоги, спросил, переведя разговор на что-то реальное, земное, за что можно было зацепиться:
— Ты сегодня на приём?
— Да, в три часа, — кивнула жена, и в её глазах засветилось нетерпеливое ожидание и тихое счастье.
Павел взял её руку в свою. Тёплую, живую. Он держался за неё крепко, как будто только это могло вернуть его полностью с небес на землю, в тот настоящий мир, где его ждали и где он был так нужен. Страх отступал, но в глубине души оставался холодный осадок, тень от облака, промчавшегося по солнцу.
Весь день Павла не покидали мысли о сне. Они витали фоном за каждым делом, как навязчивая мелодия. Он пытался заглушить тревогу рационализацией, цепляясь за светлые образы. «Сегодня Ольге скажут, что она беременна, и у нас будет сын, — твердил он про себя, с усилием вытесняя леденящую картину пропасти между ним и семьёй. — А бабушка там на облаке будет радоваться за нас». Эта мысль вызывала горько-сладкую ностальгию и лёгкую вину.
Вину, которая жила в нём уже год. Три года назад Ольга, с её нежной, но несгибаемой настойчивостью, уговорила перевезти бабушку из деревни. «В городе и медицина лучше, и ей не так скучно будет, мы же рядом», — говорила она с таким теплом и участием, что Павел, сам того желая, сдался. Бабушка согласилась, но с тем самым мудрым условием, что на лето — в родные поля, под шелест берёз. Тоска по дому жила в ней тихо, но неизменно. И именно там, в деревне, год назад её сердце тихо остановилось. Она так надеялась понянчить правнуков. Эта несбывшаяся надежда была для Павла тихой, постоянной болью — чувством неоплаченного долга. Он словно не успел, подвёл её ожидания.
Их с Ольгой собственная надежда длилась уже три долгих года. Годы, наполненные томительным ожиданием, чередой анализов, приёмов и приглушённым разочарованием, которое они старались не показывать друг другу. Но сегодня у Ольги в глазах горела особая, лучистая уверенность. Она почти не сомневалась, что беременна. Её вера была такой хрупкой и такой сильной, что Павел боялся даже думать о возможном крахе. «Осталось, чтобы подтвердил врач», — думал он, и в его собственной надежде поселился тревожный червь сомнения.
Сразу после обеда, когда нервы уже были натянуты, как струны, Павла вызвал начальник. В душе Павла, поверх тревоги о сне и ожидания вестей от Ольги, вспыхнула другая, деловая надежда. Место заместителя было вакантно, и он, честно вкалывая, тайно мечтал о нём, видел в этом шанс, ступеньку к более стабильному будущему для той семьи, о которой они грезили.
Но надежда была растоптана в считаные минуты. Начальник, хмурый и неумолимый, отчитал его за провал проекта, за косяк всего отдела. Слова падали, как тяжёлые камни, зарывая под собой карьерные перспективы. Унижение и гнев — на себя, на ситуацию, на глупые ошибки — подступали комом к горлу. Павел вышел из кабинета с чувством, будто его выжали. В голове пронеслась горькая, циничная мысль: «Так вот почему мне приснились прыжки. Сколько ни прыгай, а карьерного роста не будет». Это было язвительное осознание собственной беспомощности, сравнение с тем мальчишкой, который наивно верил, что, прыгнув высоко, можно достать до неба. А взрослое небо оказалось бетонным потолком.
Пришлось ехать на объект, исправлять ошибку. Давила тяжесть обязанностей, смешанная с разочарованием и страхом: страх не только карьерного провала, но и того, что в этот важнейший момент он не рядом с женой, что он снова что-то упускает, как, возможно, упустил что-то с бабушкой.
Груз дня — призраки сна, карьерный крах и висящее на волоске семейное счастье — давил на плечи невыносимой тяжестью.
Голос Ольги в трубке прозвучал не как обычный звук, а как удар чистого, яркого света в темноте. В нём дрожала вселенская, ликующая радость, смешанная с глубоким, счастливым изумлением. Каждое слово было выдохом, которого они ждали три года:
— Я тебя не отвлекаю, я быстро. Мы беременные, у нас будет сын или дочь!
Сердце Павла в груди не забилось — оно сорвалось с цепи. Мощный, хаотичный удар абсолютного, первобытного счастья вытеснил всё: тревоги, сон, унижение от начальника. Мир сузился до хриплого дыхания в трубке и этого дикого стука в висках. Он был оглушён, ослеплён радостью. Мы смогли. Бабушка, ты слышишь? У нас будет малыш. В голове пронеслась молниеносная мысль: сон был не о разлуке, а о чуде! Облако было не пропастью, а символом! Груз лет ожидания рухнул одним махом, и на его месте расцвела эйфория.
Он засмеялся или зарыдал — сам не понял, слепящие слёзы брызнули из глаз. «Ольга… родная…» — хотел сказать, но язык не слушался, парализованный потоком чувств. Ему нужно было к ней, сейчас же, обнять, поднять на руки, кружить, как в том детском сне о прыжках к облакам. Теперь это облако счастья было здесь, на земле, в голосе жены.
Он автоматически повернул руль, выезжая на перекрёсток. Его сознание, всё ещё пьяное от счастья, плыло где-то далеко-далеко, в будущем, в комнате с колыбелью, в улыбке Ольги. Он не видел — внутренний свет заливал всё. Грузовик был лишь смутной тенью на периферии этого сияния.
Удар.
Не звук, а ощущение. Вселенная, только что взорвавшаяся светом, схлопнулась в одну точку — точку непонимающей, животной боли. А потом — темнота.
Разряд. Ещё разряд.
Где-то далеко, сквозь толщу небытия, туманные вспышки. Попытки вернуть в мир то, что уже от него оторвалось. Но сердце, только что бившееся в экстазе, теперь молчало. Пульс радости превратился в ровную линию на мониторе.
Врачи тяжело выдохнули и сняли маски. В их движениях была усталая, профессиональная скорбь и привычная гнетущая тишина после проигранной битвы.
А где-то в последней, угасающей искре сознания Павла, перед тем как раствориться в ничто, мелькнула ясная, страшная, ироничная мысль — последняя вспышка мозга, соединившая начало и конец: «Сон был в руку...»
И в этих четырёх словах спрессовалась вся безмерная трагедия: предупреждение было верным, но истолковано с точностью до наоборот. Он действительно оторвался от них и взмыл в небо. И бабушка на облаке, улыбающаяся, ждала его не для того, чтобы порадоваться новости, а чтобы принять его домой. Сбылось всё до последней, ужасающей подробности. Счастье и смерть сошлись в одной точке, разделённые парой секунд, оставив после себя лишь леденящее эхо проклятого пророчества.