Если бы я могла написать письмо той, невесте в белом платье, я бы сказала не «поздравляю». Я бы прошептала: «Спасайся. Пока не поздно».
Я бы не стала говорить про быт, про взаимные уступки. Я бы показала ей картинку из будущего. Ту, где она стоит на кухне в старом халате, который он дарил ей когда-то «для уюта», и режет лук. Режет с таким ожесточением, будто это не лук. А он в это время в гостиной смотрит футбол. И она слышит этот звук — рёв трибун. И чувствует, как внутри всё замирает и каменеет. Не злится. Не грустит. Просто каменеет. И понимает, что сегодня вечером, когда он потянется к ней, её тело сожмётся в комок. Не от отвращения. От тотальной, вселенской усталости. От того, что её силы кончились. Потому что она больше не может играть в ту девочку, которой притворялась.
А притворялась она Заботой. Постоянной, безусловной, самоотверженной. Она думала, что любовь — это когда ты растворяешься. Когда твои «хочу» тихо умирают, а на первый план выходят его «надо». Сначала это было в радость. Потом — в привычку. Потом — в долг. А потом — в тюрьму.
И вот она сидит в этой тюрьме, которую построила своими руками. Из его чистых носков, горячих ужинов и всегда готового тела. И смотрит на надзирателя — на того самого принца, ради которого всё это затевалось. И ненавидит его. Не за то, что он плохой. А за то, что он позволил. Позволил ей себя заточить. Позволил превратить их любовь в график дежурств. Взял её щедрость как данность и перестал замечать, что она, эта щедрость, иссякла. Что за неё не платят даже благодарным взглядом.
Секс не пропадает сам по себе. Его убивают. Убивают молчаливым договором: «Ты обеспечиваешь быт, я обеспечиваю деньги». Убивают усталостью, которая копится, как пыль в углах. Убивают взглядом, который скользит по телу не как по желанному объекту, а как по знакомой мебели — «стоит на месте, и ладно».
Что делать? Не учиться «вновь хотеть». Это бесполезно. Нужно учиться быть эгоисткой. Жестокой, бессовестной эгоисткой, которая в какой-то момент заявляет:
«Стоп.
Мои силы кончились.
Я ухожу в бессрочный отпуск.
Отпуск от твоих носков, твоих ужинов, твоих ожиданий.
Я буду читать книгу на том диване, где ты смотришь футбол.
Я буду есть на ужин творог, если не хочу готовить.
Я буду спать одна, если хочу выспаться.
Я возвращаюсь. К себе.
А ты как хочешь».
И это не конец брака. Это единственный шанс его спасти. Потому что из этого бунта, из этих обломков старой, удобной тюрьмы, может родиться что-то новое. Не «муж и жена», а двое взрослых, уставших, но честных людей. Которые смотрят друг на друга не как на исполнителей ролей, а как на сообщников. Сообщников в большом, трудном, но общем деле под названием «жизнь».
Только когда она перестанет быть Заботой, он, возможно, наконец-то увидит Женщину. Ту самую, которую когда-то любил. Не за горячий ужин. А за огонь внутри. Который она, чтобы согревать его, чуть не потушила совсем.