Октябрьский дождь в Петербурге не шел — он втирался в кожу мелкой, ледяной пылью. Галина вышла из здания суда, чувствуя, как подрагивают колени. В сумке лежал листок с печатью — всё, что осталось от двенадцати лет брака.
Виктор ждал у машины. Его черное пальто казалось чужеродным пятном на фоне серого Исаакия. Он похудел, лицо осунулось, но взгляд остался прежним — колючим и проницаемым.
— На, держи, — Виктор сделал шаг вперед и коротким, резким жестом швырнул ей пластиковую карту.
Галина не успела выставить ладонь. Синий прямоугольник шлепнулся в грязную жижу прямо у её сапога. Брызги испачкали подол её голубого пальто.
— Там остатки, на первое время хватит. Считай это платой за потраченные годы. Пин-код — твоя дата рождения. И не ищи меня больше, — бросил он, даже не обернувшись.
В машине, за тонированным стеклом, угадывался женский силуэт. Тонкая рука поправила воротник дорогой шубки. Виктор сел за руль, и внедорожник с рывком ушел в поток, обдав Галину запахом перегоревшего топлива.
Она смотрела на карту, лежащую в луже, и во рту разливалась горечь. Хотелось раздавить её каблуком, но в кошельке не было денег даже на нормальный ужин. Она медленно наклонилась, вытерла пластик о край сумки и спрятала в карман.
Семь лет пролетели как в тумане. Галина Михайловна научилась выживать. Сначала работала в ателье, потом перешла в магазин тканей. Комната в коммуналке на Лиговке встречала её запахом сырости и вечными криками соседей за стеной.
Карту Виктора она не трогала. Та лежала в коробке под документами, как напоминание о самом большом унижении в жизни. «Плата за годы». Виктор тогда сказал — там копейки, остатки со счетов. Галина представляла себе сумму, которой едва хватит на пару походов за продуктами, и гордость не позволяла ей прикоснуться к этим деньгам.
Но жизнь умеет прижимать к стенке. В феврале возникли серьезные трудности у матери в Гатчине. Лекарства, обследования, помощница по хозяйству — деньги таяли на глазах. Когда за комнату стало нечем платить, Галина сдалась.
В отделении банка было жарко. Девушка-операционистка взяла карту, вбила номер и вдруг осеклась. Она несколько раз перечитала что-то на экране, потом подняла глаза на Галину.
— Минутку, я позову управляющего.
— Что-то не так? Денег нет? — Галина почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Её провели в кабинет за матовым стеклом. Управляющий, мужчина средних лет, долго изучал документы, потирая переносицу.
— Галина Михайловна, вы за семь лет ни разу не проверяли баланс?
— Муж сказал, там мелкая сумма. На первое время.
Управляющий развернул монитор. Галина присмотрелась к цифрам. Глаза застряли на количестве нулей.
— Это не мелкая сумма. Это доверительный траст с капитализацией. Ваш супруг перевел сюда средства от продажи всех своих активов еще в день развода. С учетом прибыли от акций, сейчас здесь...
Он назвал цифру, и в кабинете стало слишком мало воздуха. Это были не «остатки». Это была огромная сумма, на которую можно было купить целый автопарк и несколько квартир.
Сергея, единственного друга Виктора, она нашла через два дня. Он открыл дверь своей квартиры на Васильевском, и Галина его не узнала. Седой, с потухшим взглядом.
— Пришла всё-таки? — Сергей отошел, пропуская её в прихожую. — Семь лет, Галя. Витька спорил, что ты раньше пяти лет к карте не притронешься. Говорил: «Она упрямая, до последнего будет сама тянуть».
— Где он, Сергей? Зачем всё это? Нашел ту кралю в шубе и оставил мне состояние? Это что, откуп за то, что завел интрижку?
Сергей тяжело опустился на стул в кухне и закурил, не спрашивая разрешения.
— Не было никакой интрижки, Галя. И краля та — актриса из театрального. Он ей заплатил, чтобы она посидела в машине пять минут. Ему нужно было, чтобы ты его возненавидела.
Галина почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— У него обнаружили неизлечимую болезнь. Тяжелый недуг в последней стадии. Врачи давали три-четыре месяца. Он знал тебя. Знал, что ты бросишь всё. Что будешь ухаживать за ним, видеть его бессилие и страдания. Он не хотел, чтобы это стало твоим последним воспоминанием о нем.
— Где он был? — прошептала Галина.
— Снял комнату в хрущевке прямо напротив твоих окон. На Лиговке. Жил там до последнего дня. Сказал мне: «Если я лягу в клинику, она узнает. А так я буду рядом. Буду видеть, что она жива».
Они поехали в ту комнату. Старый диван, на стене — расписание приема необходимых средств, написанное маркером прямо на обоях. В углу на подоконнике лежал армейский бинокль. Его линзы были направлены на её старое окно через дорогу.
Сергей протянул ей тетрадь в клеенчатой обложке. Это был дневник.
«15 ноября. Галя сегодня купила мандарины. Улыбнулась продавцу. Значит, не плачет. Слава богу. Сегодня пришлось очень непросто, самочувствие подводит, но это ерунда. Главное, она в теплом шарфе».
«20 декабря. Видел, как Сергей передал ей продукты «от соцзащиты». Взяла. Моя гордая девочка. Средства помогают плохо, скоро наступит уход. Главное — она меня ненавидит. Злость — она как броня, она не даст ей утонуть».
Галина сидела на продавленной кровати, прижимая тетрадь к груди. Она вспомнила, как проклинала его все эти годы. Как желала ему несчастий, представляя его в объятиях той красотки. А он был здесь. В ста метрах. Его ждало тяжелое испытание в одиночестве, он старался не издавать ни звука, чтобы не выдать себя, превозмогая каждый удар судьбы.
На муниципальном кладбище в Парголово было пусто и сыро. Простая жестяная табличка с именем. Виктор запретил делать памятник — не хотел, чтобы она нашла его место покоя раньше времени.
Галина упала на колени прямо на траву. Она достала из сумки синюю карту и положила её на холмик на кладбище.
— Забирай свои деньги, Витя! — крикнула она, и голос сорвался. — Почему ты решил за меня? Почему не дал мне быть рядом? Мне не нужны эти миллионы, мне нужен был ты!
Ветер качал голые ветви деревьев. Тишина была ответом.
Прошел год. Галина Михайловна не уехала на курорты и не купила виллу. Она осталась в Петербурге.
Большую часть денег она перевела в фонд поддержки тех, кто проходит через подобные испытания в одиночестве. Она купила родителям Виктора дом в Тосно, о котором они мечтали, и теперь каждые выходные ездит к ним.
Она по-прежнему носит то самое голубое пальто, хотя теперь может купить десяток новых. Иногда вечером она достает бинокль, смотрит на пустую хрущевку напротив и негромко говорит в темноту:
— Я живу, Витя. Как ты и просил. За двоих.
На её руке до сих пор блестит обручальное кольцо. Она так и не смогла его снять. Ведь любовь, купленная такой ценой, не заканчивается даже в момент ухода человека из жизни.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!