Лето 1942-го выдалось жарким, но Вера шла по деревенской улице, кутаясь в старую шаль — от тревоги знобило. Война уже второй год терзала страну, а тут еще подруга совсем с ума сошла. Собирается уехать, бросить дом, огород, работу.
У калитки Марининого двора Вера остановилась, прислушалась. Тишина. Только где-то в огороде шуршала ботва. Калитка скрипнула — замка не было, как и во всех домах. Кому воровать, когда у всех одинаково пусто.
— Марина! — окликнула Вера, направляясь к огороду.
Марина орудовала тяпкой между рядами картошки, будто врага рубила. Волосы растрепались, выбились из-под платка, лицо перепачкано.
— Марина, здравствуй. Новость до меня дошла, что ты уехать хочешь, — Вера подошла ближе, разглядывая подругу. — Куда это ты собралась?
Марина выпрямилась, утерла лицо краем фартука. В глазах плескалось что-то отчаянное, загнанное.
— А тебе какая печаль, Верка? Своих дел мало?
— Мало, — спокойно ответила Вера, присев на перевернутое ведро. — Потому и пришла. Не могу смотреть, как ты себя мучаешь.
Марина швырнула тяпку в траву, села рядом на старую колоду, что служила скамейкой. Молчали. Слышно было, как неподалёку кто-то качал воду из колодца — скрип, плеск, снова скрип. Жизнь шла своим чередом, а у Марины покоя не было.
— Помнишь, Вера, как мы девчонками мечтали? — тихо заговорила Марина. — Ты все про Ивана своего щебетала, а я... я все Григория ждала, дурочка. Думала, вернется из города, женится на мне.
Вера кивнула. Помнила. Григорий Кольцов — первый парень на деревне, красивый, бойкий. Все девки по нему сохли, а он только на Марину поглядывал.
— Помню. И что теперь?
— А то, что поругались мы тогда страшно. Он в город уехал учиться, а я... — Марина сглотнула, — а я от обиды за Петьку замуж вышла. Думала, покажу ему! Вернется, а у меня уже муж есть!
Слова висели в воздухе, как горький дым. Вера качала головой — знала она эту историю, но слышать так прямо...
— Марина, милая...
— Не надо! — вскинулась подруга. — Не надо мне про то, что Петька хороший! Знаю я, что хороший! Добрый, работящий, любит меня... А я ему лгу! Письма пишу — "жду тебя, родной мой", а самой тошно от этих слов!
Марина встала, прошлась по огороду, останавливаясь у каждой грядки, будто прощалась.
— Смотрела я на тебя с Иваном, как вы... — голос ее дрожал, — как вы друг на друга смотрите. А я что? Живу как чужая в своем доме!
Вера поднялась, подошла к подруге, обняла за плечи. Марина не сопротивлялась, только вздыхала тяжело.
— Куда же ты, дурочка, собралась? В городе теперь страшно — бомбят, голод...
— Всё равно хочу. Там на медсестер учат для фронта. Хоть толк какой принесу, не буду тут зря землю топтать.
— Да что ты городишь! Какой фронт? Война кончится, мужики вернутся, а ты где будешь?
— А я не знаю! — выкрикнула Марина. — Не знаю, где буду! Знаю только, что больше не могу так! Надоело быть хорошей женой хорошему мужу, которого не люблю! И в деревне сидеть не хочу, пока люди воюют.
В этот момент в калитку влетел Митька, младший брат Марины. Тринадцатилетний, но рано повзрослевший. Работал теперь в колхозе наравне со взрослыми.
— Марина! — запыхался он. — Тут такое дело... — он покосился на сестру, — Марин, а ты чего такая кислая?
— Говори, что случилось, — Марина знала — Митька просто так не прибежит.
— Да вот... в Заречье сегодня ездил, зерно возил. А там тетка Дуся говорит — Григорий Кольцов объявился после ранения! В кузнице у Семеныча работает! Точно его видели!
Марина обмерла. Лицо ее стало белее полотна.
— Ты что врешь, Митька?
— Да не вру я! Сама тётка Дуся сказала. Говорит, постарел, небритый. С фронта вернулся!
Митька убежал по своим делам, а женщины так и стояли посреди огорода.
— Вот и все, — прошептала Марина. — Теперь точно уезжаю.
— Марина, да одумайся ты! Забудь ты этого Гришку.
— Как его забудешь? — Марина села на крыльцо, обхватила колени руками. - Я замужем. У меня муж на фронте воюет, каждый день смерти смотрит в глаза. А я что? Изменницей стану? Семью разрушу?
Вера присела рядом. Молчали долго, слушали, как где-то плачет ребенок, как стучит топор — готовят дрова на зиму.
— Знаешь, — тихо сказала Марина, — я иногда думаю — а если Петька не вернется? Страшно ведь думать, но... легче бы мне стало. Вдовой быть проще, чем лживой женой.
— Марина!
— Да знаю я, что грех такой! Знаю! Но что делать? Как жить дальше?
К вечеру пришла соседка, тетка Феня. Принесла молока.
— Вы что, собираетесь куда? — она покосилась на припасенный узелок. — Куда это в такое время?
— Марина в город хочет, — ответила Вера. — На медсестру учиться.
— Ох, — покачала головой тетка Феня, — что ж ты, дочка, дом -то бросаешь? Ну, коли решила, значит, так тому и быть.— Она погладила Марину по голове, как маленькую.
Оставшись одна, Марина трогала вещи, будто прощалась с каждой. Хотя вещей-то было: раз, два и обчёлся. Прялка — свадебный подарок Петькиной матери. Фотокарточка их с мужем — он серьезный, в новой рубахе, она рядом, улыбается натянуто. А вот письма его — стопкой лежат, перевязанные ленточкой.
Взяла одно, последнее, прочла снова: "Дорогая моя Мариночка! Скучаю очень, каждый день о тебе думаю. Фрицы нас сильно теснят, но держимся. Говорят, скоро в наступление пойдем. Не печалься обо мне, вернусь обязательно. Ты только жди, береги себя. Твой любящий муж Петр."
Слезы закапали на бумагу, размывая карандаш. Хороший он, хороший... А она что? Предательница.
Рассвет подкрался незаметно. Серый, неласковый. Марина надела одно из двух имеющихся платьев — синее, в мелкий цветочек. Петька говорил, что очень идет ей.
Узелок был готов. Легкий, как перышко — вся прежняя жизнь уместилась в старый платок.
Вера пришла — так договорились еще вчера.
— Ну что, решилась?
— Решилась. — Марина взяла узелок, оглянулась на дом в последний раз. — Если Петька письмо пришлет... скажи ему... не знаю что... Что виновата я во всем.
— Скажу, что ты на фронт ушла, раненых лечить.
— Может, и так. Хоть польза от меня какая будет.
До станции было верст пять. Шли полем, по тропинке. Утро выдалось тихое. Только жаворонки заливались где-то в небе.
— А может, вернемся? — неожиданно сказала Вера. — Еще не поздно.
Марина остановилась, посмотрела назад — деревня виднелась вдалеке, крыши блестели от росы.
— Поздно, Вера. Давно уже поздно. Надо было раньше думать, до свадьбы.
На станции было многолюдно — война всех сдвинула с места. Эвакуированные, беженцы, военные. Все куда-то спешили, чего-то ждали.
Марина устроилась на лавочке у здания вокзала, положила узелок рядом. Поезд обещали только к обеду.
Рядом примостилась молодая женщина с двумя малышами. Старшему года четыре, младший еще грудной. Мать выглядела измотанной — лицо худое, глаза ввалились.
— Мамка, а когда домой поедем? — спросил мальчик, дергая мать за рукав.
— Не знаю, сынок, не знаю... — женщина качала младенца, но он все равно хныкал.
Марина посмотрела на них и вдруг поняла — вот оно. Вот ради чего стоит уехать. Не от своей боли бежать, а к чужой идти, помогать.
— Дайте, я подержу малыша, — протянула она руки. — Устали небось.
Женщина благодарно кивнула, передала ребенка. Тот неожиданно затих, уткнулся Марине в плечо.
— Спасибо вам, — прошептала мать. — Из Сталинграда бежим... страшно там очень.
— А куда едете?
— К родне. Не знаю, примут ли... но деваться некуда.
Марина качала чужого ребенка и чувствовала, как что-то в груди оттаивает. Первый раз за долгое время ей казалось, что делает что-то правильное.
Поезд пришел с опозданием, битком набитый. Марина помогла женщине с детьми забраться в вагон, сама втиснулась следом. Ехали молча — каждый думал о своем.
В городе Марина сразу пошла в военкомат. Направили охотно на курсы медсестёр — рук не хватало. Учили быстро прямо при госпитале. Делать перевязки, уколы.
Первый раз, когда увидела раненого солдата — мальчишку лет восемнадцати с перебитой ногой, — чуть не упала в обморок. А через месяц уже спокойно обрабатывала раны, меняла повязки, писала письма за тех, кто не мог сам. После окончания курсов направили в санитарный поезд.
Он стал ее домом. Запах крови и карболки, стоны раненых. Но и благодарные глаза тех, кому помогала. И понимание, что занимается своим делом.
— Сестричка, — позвал как-то молодой лейтенант с перевязанной головой, — а вы откуда?
— Из Дубровки, — ответила Марина, меняя ему повязку.
— А у меня тоже жена в деревне осталась. Пишет, что скучает... — он помолчал. — А у вас муж есть? Воюет? Вы ему пишете?
Марина остановилась, не зная, что ответить. Мужу... Она уже полгода не писала Петьке. Не знала, что писать.
— Пишу, — соврала.
Но вечером все-таки взяла бумагу, ручку. Долго сидела, не зная, с чего начать.
"Дорогой Петя, — начала. — Прости меня. Я уехала из дома, работаю медсестрой в санитарном поезде. Хочу тебе сказать… что врала тебе. Я вышла за тебя не по любви. Ты заслуживаешь лучшего, чем ложь. Если захочешь — разведемся после войны. Я пойму. Твоя Марина."
Письмо отправила через полевую почту, но ответа не получила. Может, не дошло, может, Петька обиделся... А может, и хуже что случилось. На фронте всякое бывало.
Война шла. Страшная, кровавая. Марина видела столько горя, что собственные переживания казались детской блажью. Научилась не плакать над умирающими — слезы не помогут. Научилась находить слова для тех, кто терял надежду.
— Сестричка, — шептал ей молодой танкист без руки, — а что мне теперь делать? Кому такой калека нужен?
— Нужен, — твердо отвечала Марина. — Обязательно нужен. Просто надо время, чтобы понять — кому и зачем.
Сама она тоже понимала, что нужна здесь, в этих вагонах-госпиталях. Что умеет не только перевязки делать, но и душевные раны залечивать.
Зимой 1943-го получила письмо из дома. От Веры:
"Дорогая подруженька! Пишу тебе с радостной вестью — Петька жив, ранен был, но поправился. Писал тебе, но письма, наверное, не дошли. А может дошли, только ты отвечать не стала. Велел передать, что не сердится. Сказал про тебя, что пусть делает свое дело, а там видно будет. И еще сказал — если любишь ты кого другого, пусть будет по-твоему, а если никого не любишь, то дом тебя ждет. Вот такой у тебя муж, Марина. Золотой человек. А Григорий тот, между прочим, женился в Заречье. Так что зря ты себя мучила..."
Марина перечитала письмо несколько раз. Григорий женился... Странно, а боли никакой нет. Даже облегчение какое-то — значит, правильно поступила, что уехала.
А Петька... Хороший он, хороший. Только теперь она это по-настоящему понимала. Не просто умом, а сердцем.
К весне 1944-го Марину перевели в хирургический госпиталь в городе. Работы было непочатый край, но она не жаловалась. Она привыкла к крови, к боли. А главное — научилась видеть в каждом раненом не просто пациента, а человека. С его страхами, надеждами, любовью.
— Марина, — позвал ее как-то главврач, — идемте в мой кабинет.
Пошла, волнуясь — не за что было вызывать. Работала хорошо, жалоб не было.
— Садитесь, — кивнул доктор на стул. — Хочу предложить вам учиться дальше. На фельдшера. Способности у вас есть, опыт тоже. Что скажете?
Марина растерялась. Учиться... Она и мечтать не смела.
— Я согласна, — выдохнула.- Только как же работа.
- А вы уж постарайтесь успеть везде.
Училась урывками, между дежурствами. Зубрила анатомию при свече — электричество часто отключали. Но училась с жадностью голодного к хлебу. Знания давались легко — может, потому что нужными были.
Победа застала Марину в больнице. Плакала — от радости, от усталости, от того, что живая.
— Домой теперь, сестра, — сказал молодой хирург, с которым работала. — Домой, к мирной жизни.
Но Марина не торопилась. Еще полгода работала в госпитале — раненых оставалось много, медсестры были нужны. А потом... потом пришло время решать.
Ехать домой? В деревню, к прежней жизни? К мужу, которого когда-то обманывала?
Письмо от Веры решило все:
"Марина, родная! Петька вернулся! Живой, но без левой ноги. Ходит на костылях, но духом не сломлен. Все спрашивает о тебе — вернешься ли? Я ему твои письма читала, как ты раненых лечила. Гордится тобой, говорит — молодец жена, людей спасала. И еще говорит — если вернется, то не прежней девчонкой, а настоящей женщиной. Будет он тебя ждать, сколько надо. Приезжай, Марина. Время пришло домой возвращаться."
Марина собрала свои нехитрые пожитки — кроме медицинских книг, да фотографий с фронтовыми подругами, ничего особенного и не было. Зато было другое — знание того, кто она такая и зачем живет.
Поезд до дома шел двое суток. Марина смотрела в окно на родные поля, на березки, и сердце сжималось от волнения. Какая она теперь? Примет ли Петька? Сумеют ли они начать все заново?
Станция встретила криком мальчишек, да лаем собак — все как прежде.
До деревни добиралась на попутке. Шофер, узнав, что медсестра с фронта, подвёз до самой деревни.
— Спасибо вам, сестричка, за службу. Небось многих наших выходили.
Дом постарел. Забор покосился, крыша требовала ремонта. Марина остановилась у калитки, не решаясь войти.
И тут дверь открылась. На пороге появился Петр — похудевший, с сединой в волосах, опирающийся на костыль. Но глаза — те же, добрые.
Смотрели друг на друга молча. Потом Петр улыбнулся — все той же мальчишеской улыбкой.
— Ну что, фельдшер, домой вернулась?
— Вернулась, — прошептала Марина. — Если примешь.
— А как же не принять? Ты ж моя жена.
Она подошла ближе, остановилась в двух шагах.
— Петя, я тебе столько должна объяснить...
— Не надо, — он покачал головой. — Все уже объяснила. Письмами своими, делами. Знаю теперь, какая у меня жена — не девчонка глупая, а женщина настоящая.
— Но я же тебя обманывала... не любила тогда...
— Тогда — не любила. А теперь?
Марина посмотрела на него — на шрамы, на костыль, на усталые, но добрые глаза. И поняла — вот оно, то самое чувство, которое искала. Не страсть юношескую, а что-то глубокое, надежное. Уважение. Благодарность. И да, любовь — только другую, взрослую.
— Теперь люблю, — тихо сказала она. — Только не знаю, как правильно... После всего, что было...
Петр протянул свободную руку, и она, помедлив, взяла ее. Рука была мозолистая, теплая — рабочая рука.
— Правильно — это честно жить, — сказал он. — Без вранья, без притворства. Можешь так?
— Могу. Хочу.
— Ну и ладно. А остальное приложится.
Вошли в дом. Все было прибрано, чисто — видно, Петр её всё же ждал. На столе стояла фотография — они молодые, нарядные, неопытные.
— Глупые мы тогда были, — сказала Марина, глядя на снимок.
— Молодые, — поправил Петр. — А глупость с годами проходит.
Вечером пришла Вера — с Иваном, который тоже вернулся с фронта. Сидели за столом, вспоминали довоенную жизнь, рассказывали фронтовые истории.
— А помнишь, Марина, как ты собиралась тогда уезжать? — смеялась Вера. — Я ж думала, совсем ума лишилась.
— Не лишилась, — серьезно ответила Марина. — Наоборот, разум обрела. Правда, не сразу.
Петр поднял стакан.
— За то, чтобы больше не врали — ни себе, ни друг другу.
— За правду, — поддержала Марина.
Пили, закусывали. За окном стрекотали сверчки, где-то мычала корова — мирные, домашние звуки.
— А что теперь делать будешь? — спросил Иван. — В колхозе работать?
Марина посмотрела на Петра, потом на друзей.
— Медпункт в деревне нужен. До больницы далеко, а болезни не ждут.
— Правильно, — кивнул Петр. — Завтра пойдём к председателю.
Медпункт открыли через полгода. Марина принимала больных. Петр мастерил мебель, плотничал — у него руки золотые были.
Зимой 1947-го у них родился сын. Назвали Николаем — в честь деда Петра. Марина держала младенца на руках и думала — вот оно, счастье. Не такое, как мечталось в девичестве, настоящее.
— Хороший мальчик, — сказал Петр, неловко поглаживая сынишку. — Похож на тебя.
- А глаза твои, красивые, — улыбнулась Марина.
Через несколько лет в деревню приехал новый учитель. Молодой, из города. Увидел Марину и сразу влюбился — красивая была, умная, авторитетная. Стал ухаживать.
— Марина Григорьевна, — говорил он, — вы достойны лучшей жизни. Поехали в город, там и медицина лучше, и возможностей больше.
Марина слушала и улыбалась. Молодой он был, неопытный. Не понимал, что лучшая жизнь — не та, где больше возможностей, а та, где ты на своем месте.
— Спасибо, — отвечала она, — но у меня уже есть жизнь. Хорошая жизнь.
Учитель уехал через год — не понял деревенской жизни. А Марина осталась. Со своим медпунктом, с мужем на костылях, с детьми — родили еще дочку.
Иногда вечером, когда дети засыпали, а Петр мастерил что-то в сарае, Марина выходила на крыльцо. Смотрела на звезды, вспоминала фронт, санитарный поезд, молодость свою неразумную.
И думала — не зря прожито. Трудно было, больно, но не зря. Нашла себя, свое место. Научилась любить по-настоящему — не за красоту, не за страсть, а за верность, за доброту, за общий труд.
Петр выходил следом, садился рядом на лавку.
— О чем думаешь?
— О жизни. О том, как все сложилось.
— Жалеешь о чем?
Марина качала головой:
— Не жалею.
Сидели молча, слушали ночные звуки. Где-то кричала сова, шумел ветер в березах. Мирные звуки мирной жизни, которую отвоевали и отстроили заново.
Марина брала мужа за руку — шершавую, рабочую — и понимала: вот оно, счастье. Простое, как хлеб, надежное, как земля. Счастье людей, которые нашли друг друга не сразу, но навсегда.
Конец.