Я посмотрел на Анну и промолчал. Между нами стоял узкий стол. Где-то внизу, под полом, уныло гудел старый дизель.
Остров Вилькицкого — это не курорт. Это был кусок ржавого железа и мокрого песка посреди ледяной каши. Нас с женой отправили сюда, не смотря что мы против работать вместе, потому что мы больше нигде не пригодились. В министерстве так и сказали: «Вы же профи, вы сработаетесь». На деле они просто нашли двух дураков, которые согласились сидеть в этой дыре за оклад.
Моя жена была слишком умной для такого места. Она постоянно писала в свой журнал, сверяла графики, ловила каждый подъём давления. А я просто следил, чтобы нас не сожрали и чтобы мы не замёрзли, когда очередной кабель лопнет от стужи.
— Пётр, ты опять забыл занести данные по влажности, — сказала она.
Мы прожили здесь три месяца. Первые недели мы ещё пытались шутить. Теперь мы только делили обязанности.
Я встал и натянул тяжёлый бушлат. Мне нужно было выйти на улицу, к приборам. Там, за тонкой стеной, начинался настоящий ад. Ветер бил в стёкла, будто хотел войти внутрь.
Я взял фонарь и проверил засов на двери. В голове была только одна мысль: зачем мы на это подписались? Неужели те деньги стоили этой темноты и вечного страха?
*****************
Но вначале… в начале всё было по другому.
Вечер на острове всегда начинался одинаково. Я сидел на кухне и слушал, как гудит ветер в старых рёбрах маяка. Этот маяк был нашей главной гордостью — огромная башня из потемневшего от соли дерева. Он стоял чуть поодаль от жилого дома, высокий и мрачный.
Наш быт был устроен просто. Дом состоял из трёх комнат: наша спальня, небольшая кухня и рабочая зона с приборами. Стены мы обшили утеплителем, но мороз всё равно находил щели. Посередине кухни стояла тяжёлая печь, которую я топил дважды в день.
Анна сидела напротив и переписывала данные из черновика в чистовой журнал. Каждые три часа мы обязаны были выходить наружу, снимать показания с датчиков на метеоплощадке и передавать их по радиостанции в центр. Это была рутина, которая спасала нас от сумасшествия.
— Опять давление упало, — тихо сказала Анна, не отрываясь от бумаги. — К ночи будет шторм.
— Главное, чтобы дизель не подвёл, — ответил я и потянулся за кружкой с крепким чаем.
Дизельный генератор стоял в отдельной пристройке. Он был сердцем нашей станции. Без него у нас не было бы ни света, ни связи, ни тепла. На полках стояли ряды консервов, мешки с крупой и заварка. Мы жили так уже третий месяц. Мы привыкли к запаху солярки, к вечному шуму ветра и к тому, что за окном нет ничего, кроме белого льда.
Вечерами мы иногда смотрели старые фильмы на ноутбуке, если оставался заряд в аккумуляторах. Но чаще просто молчали.
Я встал, подошёл к окну и приложил ладонь к холодному стеклу. В паре сотен метров от нас темнел силуэт маяка. Он работал автономно, мигая холодным светом в пустоту.
— Пойду проверю топливо в баке, — сказал я, накидывая куртку. — Не хочу, чтобы мы остались в темноте прямо перед бурей.
— Возьми фонарь, Пётр, — бросила она мне в спину. — И не задерживайся. Скоро пора передавать вечернюю сводку.
***************
Я вышел на крыльцо, и мороз тут же полоснул по лёгким. К этому нельзя привыкнуть, можно только притерпеться. Моей задачей было проверить всё хозяйство перед сном: дизель, запасы топлива и антенну связи.
Остров Вилькицкого — это не просто точка на карте, это режимный объект. Каждые три часа мы с Анной снимали показания: температуру воздуха, почвы, направление ветра, видимость и облачность. Все эти цифры превращались в короткие шифровки — синопы — и улетали по радиосвязи в центр. Там по нашим данным строили карты погоды для судов, которые шли северным морским путём.
Я дошёл до топливного склада. Это были ряды тяжёлых бочек, вмёрзших в песок. Топливо нам завозили раз в год, коротким летом, когда лёд отступал от берега. Если мы не укладывались в норму — пиши пропало. До следующего судна связи с миром не будет.
Я постучал по бочке, проверяя остаток. Глухой звук успокоил.
Затем я глянул на высокую мачту антенны. Она вся обросла инеем и стала похожа на белое дерево. Именно через неё наши данные уходили на материк. Если она обледенеет слишком сильно, сигнал пропадёт, и мы станем для мира просто пропавшей точкой с карты.
Вернувшись в дом, я первым делом посмотрел на наш старый ноутбук. Он стоял на полке, опасно подмигивая треснувшим экраном. Мы с Анной в шутку установили на нём таймер. Крупные цифры отсчитывали дни, часы и минуты до прилёта вертолёта с новой сменой и свежими продуктами.
На табло горело: «124 дня, 08 часов, 12 минут».
Этот таймер был нашей маленькой молитвой. Мы смотрели на него, когда становилось совсем невмоготу. Он напоминал, что этот ледяной плен — не навсегда.
Я сел за стол и потёр замёрзшие руки. Анна даже не повернула головы. Она была вся в своих таблицах.
— Ну что там? — тихо спросила она.
— Всё в норме, — ответил я. — Солярка есть, антенна стоит. Но шторм всё равно придёт. Чувствую, как давление давит на виски.
***************
С высоты птичьего полёта наш остров выглядел бы просто: грязный, захламлённый фасад Русской Арктики. Необитаемый клочок суши, который делят между собой люди и белые медведи. Здесь время застыло. Когда-то тут был охраняемый военный северный рубеж, ворота на Севморпуть, а теперь — просто свалка старого железа и одинокий маяк.
Мы зашли в дом. За окном, в свете фонаря, виднелись силуэты брошенных сараев и бочек. В свете дня, как на той фотографии, что я сделал летом, это всё выглядело ещё жалче. Серый песок, низкое небо, ни единого деревца. Только мы вдвоём и тишина.
Мы сели ужинать. На столе стояла банка тушёнки, которую я открыл консервным ножом, и макароны. Наш коронный рецепт за три месяца. Я налил нам чай в щербатые кружки.
Анна молчала, размешивая сахар. Она посмотрела на ноутбук, где горели цифры таймера: «124 дня, 08 часов, 12 минут».
— Хорошо, что он работает, — тихо сказала она.
И тут дисплей мигнул. Цифры задёргались, стали неровными, а потом экран просто погас и сбросился на нули. «0 дней, 0 часов, 0 минут».
Мы оба замерли. В доме стало тихо, только ветер выл за стенами. Это был сбой или знак?
Мы сидели в темноте, глядя на чёрный экран потухшего ноутбука, и ждали.
*************************
Я вернулся к столу, снял куртку и бросил её на стул. Ноутбук на полке мигал чёрным экраном. Я взял его, повертел в руках и нажал кнопку питания. Мы его уронили, когда только приехали, так что я не удивился сбою. Просто старый хлам. У нас были ещё два рабочих ноутбука для серьёзных дел, а этот служил нам для развлечений и таймера.
Экран ожил, и я перезапустил программу. Цифры снова поползли вверх, отсчитывая дни до смены.
Мы поели молча. Тушёнка с макаронами казалась деликатесом после дня на ветру. Когда я доел, Анна вдруг сказала, глядя в свою пустую тарелку:
— Я видела его сегодня опять.
Я напрягся. «Его» — так мы называли то, что видели несколько раз на побережье. Что-то, что не вписывалось в нашу скучную метеорологическую реальность.
— Как он выглядел? — спросил я как можно спокойнее.
— Не знаю, я не стала близко подходить. Издалека… Он бесформенный, жирный. Похож на моржа, но это точно не морж. Голова не такая.
Я кивнул. Мы оба видели его впервые недели три назад. Он напугал меня до усрачки своим размером и тем, как быстро двигался по песку.
— Ладно, пока он не подходит близко, нечего бояться, — сказал я, хотя мороз пошёл по коже.
Мы помолчали. Потом жена показала мне данные, которые отправляла сегодня. Цифры, графики.
Остров Вилькицкого — это всего восемнадцать километров в длину и около семи в ширину. Плоский, как блин. Мы находились на его северной оконечности. Из-за такого размера здесь нет гор, нет лесов, только открытое пространство и береговая линия, где постоянно что-то прибивает волнами.
Мы с Анной любили гулять по берегу в редкие тихие дни. Там можно было найти всё, что угодно: старые рыбацкие сети, обломки деревянных лодок, бивни мамонта, которые вымывало из вечной мерзлоты, и даже обрывки советских газет пятидесятых годов.
Иногда попадались части старой военной техники — этот остров был когда-то важным рубежом. Мы даже нашли пару старых, ржавых артиллерийских гильз. Все эти находки Анна тщательно записывала в отдельный дневник. Это была наша маленькая игра.
— Смотри, — Анна обвела пальцем в журнале строчку. — Влажность зашкаливает.
Я наклонился над журналом, пытаясь отвлечься от мыслей о жирном бесформенном звере. Нам нужно было сосредоточиться на работе.
***********
Утро выдалось на удивление солнечное, хотя мороз стоял злой — градусов двадцать пять. Редкий подарок от капризной местной погоды. Мы с Анной решили не терять такой шанс и отправились на редкую прогулку вдоль берега, подальше от станции.
Шли, обнявшись, прижимаясь друг к другу в тяжёлых полярных куртках. Я нёс ружьё. Остров, этот песчаный блин, тянулся вперёд, ослепительно белый под солнцем. Вокруг лежали льды с ропаками — нагромождениями глыб, похожих на застывшие волны. Сам остров по большей части оставался песчаным, с редкими наносами снега или огромными льдинами, выброшенными штормом.
— Ты данные по приливам взяла? — спросил я Анну.
— Взяла, взяла, не ворчи. Я же не забываю, в отличие от тебя, влажность заносить.
Мы посмеялись. Такие моменты разрядки были нам нужны, чтобы не сойти с ума от рутины. Мы говорили о работе: как этот солнечный день повлияет на ледовую обстановку, как быстро поднимется температура почвы. Это была наша жизнь, наша профессия.
Мы прошли пару километров, наслаждаясь тишиной, которую нарушал лишь хруст снега под ногами и далёкий рёв льдов. Я смотрел вперёд, на горизонт.
— Смотри, — вдруг тихо сказала Анна, указывая рукой.
Я прищурился. На берегу, в паре сотен метров от нас, чернело что-то огромное, с рваными краями. Оно резко выделялось на фоне серого песка и белого снега.
— Что это? — прошептала Анна. — Не похоже на лодку.
Объект был неподвижен. Он просто лежал там, как будто его только что выплюнуло море. Я напрягся, но вида не подал. Просто что-то вынесло штормом. Старый хлам, которого тут полно.
— Пойдём посмотрим, — сказал я, чувствуя, как адреналин начинает течь по венам.
******************
Мы подошли ближе. Объект оказался огромной металлической цистерной. По боку её были какие-то надписи на португальском языке, я в них не разбирался, но на всякий случай запомнил. Сфотографировать было нечем — телефон остался дома. Потом, может быть, в ноутбуке посмотрю, если сигнал будет достаточно сильный. Интернета у нас тут не было, но порой, если повезёт, можно было пробиться к спутнику и пару страниц успеть загрузить.
Сейчас многие маяки такого типа работают удалённо, без человека. Но мы здесь были необходимы. Замеры и снятие проб в течение всего сезона — это были бесценные данные. Анна вообще работала в подвале, в небольшой химической лаборатории. Она постоянно сверялась с приборами и узнавала что-то новое из проб воды и снега.
Цистерна была пустая, с рваными краями. Мы удивились, как её сюда прибило. Единственные течения, которые пробивались через льды, словно реки, омывая некоторые пляжи нашего острова, вряд ли могли с такой силой вымыть эту бандуру на берег.
Эти «реки» открытой воды, или полыньи, были главной особенностью здешних мест. Они тянулись лентами между огромными полями льда. Лёд там был тонкий, с синеватым отливом, опасный. Открытая вода парила, над ней стоял туман. Иногда там появлялись нерпы, а за ними — и белые медведи. Эти полыньи постоянно меняли свою форму и направление в зависимости от ветра и прилива.
— Как её так порвало? — Анна провела рукой по рваному краю цистерны. Металл был загнут наружу, будто его вскрыли изнутри.
Я нагнулся, чтобы рассмотреть дно. Ничего особенного, просто ржавый металл. Мы стояли в тишине, а вокруг нас простирался этот пустынный, солнечный пейзаж.
— Давай обратно, — сказал я. — Ветер крепчает. Сводку скоро передавать.
**************
Это случилось ночью. Меня разбудил странный клёкот, низкий, булькающий звук, от которого зашевелились волосы на затылке. Я открыл глаза. Анна мирно спала рядом.
Я встал, накинул тёплый свитер. Мороз пробирал до костей, пар шёл изо рта. Я осторожно вышел в тамбур, схватил фонарь и ружьё. Приоткрыл дверь наружу.
В свете фонаря я увидел Его.
Это было нечто бесформенное, жирное, похожее на огромную груду плоти. Невероятно отвратительное существо, словно мешанина из нескольких тел, сваленных в одну кучу. У него не было определённой формы, просто огромный тёмный силуэт, который неуклюже передвигался на множестве конечностей. Оно походило на жуткого кентавра из кошмаров, но без благородства мифа — просто хищная, уродливая масса.
Оно шарилось в сарае, где мы хранили инструменты и запасы тушёнки. Я не стал подходить близко. Существо издавало тот же булькающий клёкот, а его огромные лапы разрывали всё на своём пути.
***********************
Клёкот стих так же внезапно, как и начался. Я стоял в тамбуре, прижимаясь спиной к холодной стене, и ждал. Тишина давила на уши. Я был уверен, что тварь ушла, но всё равно прождал ещё минут пять, прежде чем рискнул выйти на мороз.
Пар валил изо рта густыми клубами. Фонарь выхватывал из темноты клочки снега и серый песок. Я пошёл к сараю. Сердце колотилось где-то в пятках. Дверь сарая была распахнута настежь, хотя я точно помнил, что закрывал её на засов. Петли были вырваны из дерева с мясом.
Внутри царил хаос. Свет фонаря метался по стенам, выхватывая ужасающую картину. Всё было уничтожено. Стеллажи, на которых стояли наши стратегические запасы, были повалены. Банки с тушёнкой, горошком, сгущёнкой — всё было раздавлено, перемешано с грязью и снегом.
Тушёнка была буквально разодрана вместе с банками. Я увидел куски смятого металла, искорежённые жестянки, валяющиеся на полу. Содержимое — жир, мясо — было размазано тонким слоем по всем поверхностям. И повсюду была она — обильная, густая, полупрозрачная слизь. Она липко блестела в свете фонаря, покрывая банки, инструменты и даже стены сарая. Запах стоял отвратительный, смесь тушёнки, крови и чего-то едкого, химического.
Я выругался сквозь зубы. Это не медведь. Медведь бы утащил пару банок подальше, съел бы и ушёл. Эта тварь словно развлекалась. Или метила территорию.
Собрав волю в кулак, я вернулся в дом. Я не мог это скрывать. Мы были здесь вдвоём, и правда была важнее спокойного сна.
Анна спала крепко, укрывшись одеялом. Я осторожно потряс её за плечо. Она вздрогнула и открыла глаза.
— Что случилось? — прошептала она, садясь в кровати.
— Вставай, — сказал я хриплым голосом. — Нужно кое-что увидеть. Возьми свой фонарик.
Через пять минут мы стояли в сарае. Анна ахнула, закрыв рот рукой. Она посветила фонарём на слизь и на смятые банки.
— Что это за... мерзость? — в её голосе звучал неподдельный ужас.
— Я не знаю. Я видел его. Оно огромное. И очень сильное. Засова как не бывало.
Анна подошла к смятой банке и провела пальцем по слизи. Её лицо стало бледным. Она была биологом, метеорологом, она знала животный мир Арктики. Но это не вписывалось ни в одну из её классификаций.
— Это не морж, Пётр. И не медведь. У него... другие лапы. И сила какая-то безумная. Он не ел, он просто всё разорвал и ушёл.
Мы стояли в сарае посреди ночи, окружённые слизью и раздавленной едой, и чувствовали, как страх заполняет каждую щель в нашем сознании.
*********************
Я шёл по хрустящему насту, прижимая к груди холодное ружьё. Пальцы в тонких перчатках уже немели, но я не смел совать их в карманы. Каждую секунду я ждал, что из-за ржавой бочки или ледяного тороса вынырнет та самая многоногая тень.
Живот сводило от голода. Последняя банка тушёнки, которую мы делили с Анной три дня, оставила после себя только кислый привкус во рту. Остров казался вымершим. Будто всё живое почуяло монстра и зарылось глубоко в ледяную корку.
Я дошёл до береговой линии, где громоздились тяжёлые льдины. Там, внизу, у самой кромки воды, я увидел тёмное пятно. Нерпа? Если я добуду её, мы протянем ещё неделю.
Я пригнулся и пополз вперёд, стараясь не шуметь. Снег забивался в рукава, обжигая кожу. Я навёл ствол на цель, затаил дыхание, но тут пятно шевельнулось. Это была не нерпа. Это был обрывок того самого серого мяса, которое я видел у сарая. Оно медленно пульсировало на льду, впитывая в себя красную лужу чьей-то свежей крови.
Рядом, на снегу, я увидел чёткий след. Когтистая лапа, а рядом — отпечаток, похожий на человеческую ладонь, но с лишними суставами. След вёл в сторону маяка.
*****************
Я прижал приклад к плечу, чувствуя, как холодная сталь передаёт дрожь во всём теле. Ствол моего старого ружья, которое я ласково называл «веслом», заиндевел, и я осторожно смахнул крошки льда с прицельной планки. Пульсирующий кусок плоти на снегу выглядел как нечто инородное, выплюнутое самой бездной. Он не просто лежал — он жил своей, отдельной от основного тела жизнью, судорожно втягивая в себя остатки тепла из мёрзлой земли.
Голод был моим вторым врагом. Он туманил мозг, заставляя видеть в каждом тёмном камне тушу нерпы или жирного гуся. Но здесь, на берегу, пахло не добычей. Здесь пахло старым моргом и протухшим жиром. Я понимал, что если вернусь с пустыми руками, Анна окончательно сдастся. Она уже два дня почти не вставала с кровати, экономя силы, и только её глаза, лихорадочно блестящие в темноте кухни, напоминали мне, что я всё ещё не один.
Я перевёл взгляд на цепочку следов. Они тянулись вверх по склону, к подножию маяка. Башня стояла на возвышении, словно огромный перст, грозящий серому небу. В её основании была небольшая кладовка, где раньше хранили керосин и запчасти. Если тварь утащила туда наши запасы, я должен был их вернуть. Или сдохнуть там же, потому что возвращаться и смотреть в глаза голодной жене было страшнее, чем встретить кентавра.
Снег под ногами стал глубже. Я шёл, стараясь ставить ноги в следы чудовища, чтобы не производить лишнего шума. Ветер на острове Вилькицкого коварен: он то воет, заглушая всё вокруг, то внезапно стихает, оставляя тебя наедине с собственным тяжёлым дыханием. Маяк приближался. Я видел, как на его верхнем ярусе медленно проворачивается старая линза. Свет уже давно не горел — дизель тянул только дом и рацию, — но линза продолжала вращаться под напором ветра, издавая тоскливый, вскрикивающий звук.
У самых дверей маяка я замер. Засов был сорван, точно так же, как в нашем сарае. Массивные доски были размочалены, а по косяку стекала уже знакомая, густая слизь. Она ещё дымилась на морозе, значит, существо было внутри. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Я не герой. Я просто метеоролог, которого жизнь забросила на этот кусок камня. Но когда у тебя забирают последнее — еду и право на сон, — внутри просыпается что-то злое.
Я покрепче перехватил ружьё, проверил, легко ли ходит предохранитель, и шагнул в темноту маяка. Внутри пахло ещё хуже. Здесь, в закрытом пространстве, вонь была почти осязаемой, она забивала лёгкие, вызывая тошноту. Я включил фонарь. Узкий луч света скользнул по стенам, выхватывая странные образования. Это не было похоже на гнёзда птиц. Это были коконы. Огромные, сплетённые из той же слизи и обрывков старой одежды, которую мы хранили в кладовке.
В центре комнаты лежала куча наших припасов. Я увидел порванный мешок с рисом и раздавленные коробки с галетами. Но самое страшное было не это. Прямо над кучей еды, вцепившись в балки потолка множеством своих уродливых, суставчатых конечностей, висело Оно.
Оно спало. В свете фонаря я разглядел его спину — бугристое месиво из мышц, костей и какой-то серой щетины. Из основного туловища росли недоразвитые руки, пальцы которых нервно подёргивались во сне. Я поднял ружьё, целясь в то место, которое могло быть головой. Мой палец замер на спусковом крючке. Один выстрел. У меня был только один шанс, потому что перезарядить это старое железо в тесном пространстве я просто не успею.
Внезапно одна из рук существа вытянулась и подцепила с пола пачку наших галет. С ювелирной точностью, почти по-человечески, тварь поднесла её к тому месту, где должен был быть рот, и я услышал сухой, довольный хруст. Оно не просто жрало. Оно смаковало нашу смерть.
Я выдохнул, чувствуя, как ярость вытесняет страх. Я прицелился чуть ниже лопатки, туда, где под кожей пульсировало что-то крупное, похожее на сердце.
— Приятного аппетита, сволочь, — прошептал я и нажал на спуск.
Грохот выстрела в замкнутом пространстве маяка был оглушительным. Огненная вспышка на мгновение ослепила меня, а отдача больно ударила в плечо. Тварь с диким, захлёбывающимся воплем рухнула вниз, прямо на наши остатки еды. Весь маяк содрогнулся. Я бросился к выходу, лихорадочно пытаясь вытащить застрявшую гильзу, но дверь за моей спиной захлопнулась от сильного порыва ветра.
В темноте, освещаемой только упавшим на пол фонарём, я услышал, как существо начинает подниматься. Оно не умерло. Оно стало ещё злее. И теперь оно знало, где я.
Я прижался к закрытой двери, нащупывая в кармане нож, пока пальцы правой руки пытались выковырять застрявшую гильзу из ствола. Слышно было, как тварь, перебирая множеством лап, разворачивается в мою сторону, издавая тот самый булькающий клёкот, который мы слышали ночью. Каждый его вдох отдавался болью в ушах. Нужно было решать: либо прыгать в боковое окно, рискуя разбиться о камни, либо идти в рукопашную в этой тесной, вонючей темноте.
********************
$
Грохот выстрела разорвал вязкую тишину острова так резко, что я выронила карандаш. Звук пришёл со стороны маяка — тяжёлый, хлёсткий, он эхом отразился от ледяных торосов и затих. Пётр! Моё сердце замерло на долю секунды, а потом пустилось вскачь, ударяя в рёбра. Я знала, что у него оставалось всего два патрона с крупной дробью. Если он выстрелил там, значит, он увидел нечто...
Я мигом накинула куртку, даже не застегнув её до конца. Ледяной воздух сразу обжёг грудь через домашнюю кофту. Схватив со стола фонарь и тяжёлый геологический молоток — единственное оружие, что осталось под рукой, — я выскочила за порог. Метель хлестала по лицу, пытаясь загнать меня обратно в тепло, но я бежала, проваливаясь в сугробы. Мысли путались. Пётр ушёл добыть хоть что-то поесть, он обещал не подходить к маяку близко, он клялся, что будет осторожен.
— Пётр! — закричала я, но ветер тут же забил рот колючим снегом.
У подножия маяка я остановилась. Дверь была вырвана, её тёмный проём зиял, как открытая рана. В нос ударил густой, приторный запах свежей крови и той самой химической слизи. Я посветила внутрь, и луч фонаря задрожал вместе с моей рукой.
Сначала я увидела ружьё. Оно валялось в стороне, ствол был странно изогнут, словно по нему ударили огромным молотом. А потом я увидела его.
Он лежал у стены, привалившись к ящикам. Был жив, глаза лихорадочно блестели в свете фонаря.. Его бушлат был разорван в нескольких местах. Кровь растекалась по старым доскам пола.
— А-а... нна... — его губы шевелились. Он пытался что-то выговорить, тянул ко мне руку.
Я бросилась к нему, упала на колени. Руки моментально стали липкими. При попытке приподнять его, чтобы оттащить, я увидела рану на животе. Оттуда что-то неестественное, бледное и длинное, вывалилось наружу и тянулось по полу.
Я не дала себе времени на панику. Хватило бы одного мгновения, чтобы всё закончилось. Я схватила его под мышки, чувствуя его неестественный жар.
— Потерпи, родной, потерпи, держись! — несла я какой-то бессвязный бред.
Я тащила его по снегу. За нами оставался след. Кишка тянулась по льду, собирая песок и камушки. Каждый метр давался с трудом. Пётр шептал что-то, указывая пальцем назад, в сторону маяка.
Я обернулась. В тёмном проёме двери что-то шевельнулось. Высокая, многоногая тень вышла на свет. Она не спешила. Оно знало, что мы никуда не денемся.
Мы были у крыльца дома, когда Пётр вдруг схватил меня за руку. Его лицо исказилось. Он открыл рот, и вместо слов из него вырвался сухой, булькающий звук.
Я затащила мужа в тамбур и захлопнула дверь, задвинув все засовы. Понимала, что это лишь временная преграда.
****************
Я стягивала края раны дрожащими пальцами, а игла с трудом протыкала кожу. В доме пахло гарью, железом и страхом. На кухонном столе, среди крошек и пятен пролитого чая, лежал мой муж, который буквально разваливался на части. Кишка, склизкая и багровая, упрямо вываливалась обратно, словно не хотела возвращаться в это измученное тело, но я запихивала её внутрь, сантиметр за сантиметром, шепча проклятия и молитвы вперемешку.
— Потерпи, родной, потерпи, миленький... — мой голос срывался на хрип.
Я достала из аптечки заветную оранжевую коробочку — армейский промедол. Шприц-тюбик холодил ладонь. Я вогнала иглу ему в бедро, выдавив всё содержимое до последней капли. Это был единственный шанс заглушить ту нечеловеческую боль, от которой Пётр уже не мог даже кричать, а только беззвучно разевал рот, хватая воздух, как выброшенная на лед рыба. Затем я вскрыла упаковку сильных антибиотиков, растёрла таблетки ложкой в порошок и засыпала ему в рот, заставляя проглотить вместе с тёплой водой.
За окном окончательно стемнело. Арктическая ночь навалилась на наш домик, превращая его в крошечную спичечную коробку посреди бесконечной, ледяной пустыни. Ветер за стеной сменил тембр — теперь он не выл, а словно принюхивался, обходя наше жилище по кругу.
Я вытерла окровавленные руки о подол куртки и посмотрела на дверь. Засов держался, но надолго ли его хватит, если та многоногая тварь решит войти? Мы были отрезаны от всего мира. В радиусе сотен километров — ни души, только торосы, мороз и этот жуткий кентавр, который, я была уверена, сейчас стоит где-то в тени сараев и ждёт, пока я выйду.
Отчаяние накрыло меня тяжёлой ледяной волной. Я села на пол рядом со столом, прижавшись лбом к его холодной ножке. Здесь, внизу, гул дизеля ощущался отчётливее. Если он заглохнет — мы трупы. Если Пётр не доживёт до утра — я труп. Я подняла взгляд на рацию, стоявшую на полке. Её индикаторы тускло мигали зелёным, приглашая сделать то, на что у нас почти не было права — просить о помощи в месте, куда помощь не доберётся даже за неделю.
Вдруг сверху, со стороны чердака, раздался тихий, вкрадчивый скрежет. Кто-то очень осторожно, почти ласково, пробовал когтем шифер крыши, прямо над тем местом, где на столе лежал мой муж.
Я должна была что-то предпринять, пока промедол не перестал действовать и пока Пётр оставался в сознании, чтобы хотя бы подсказать мне, где он спрятал оставшиеся патроны.
****************
Сознание возвращалось рывками, как будто кто-то дёргал за вилку старого телевизора. Вспышка, шум, серая полоса. Я лежал на столе и чувствовал, как внутри меня, под грубыми стежками Анны, перекатывается тяжёлая, жгучая боль. Пальцев на левой руке не было — на их месте торчали обрубки, замотанные какой-то ветошью. Но сердце ещё толкало кровь. А значит, я ещё не мясо. Я ещё Пётр, и я всё ещё здесь хозяин.
Жить хотелось до одури, до темноты в глазах. Но ещё больше я хотел, чтобы жила Аня. Без неё этот остров, эта Арктика и вся моя жизнь стоили не больше, чем пустая консервная банка. Я понимал: мы оба не выберемся. Тварь не даст. У нас с этой мразью теперь был личный счёт, и я собирался закрыть его раз и навсегда.
— Уйди... Аня, уйди в комнату... — прохрипел я. Язык был как ватный, промедол превратил мысли в кисель, но ярость давала силы.
Я сполз со стола. Каждый шаг отзывался в животе хлюпаньем — Анна зашила меня, как могла, но внутри всё равно всё перемешалось. Я вцепился в тяжёлый бытовой баллон с газом, стоявший у печи. Скрежеща зубами от боли, я потащил его к выходу. Жена что-то кричала, хватала меня за плечи, но я оттолкнул её. Грубо, сильно, чтобы она поняла: сейчас не время для слёз.
Я вывалился в тамбур, а оттуда — на мороз. Ночь обняла меня ледяными руками. Я поднял голову и увидел Его. Тварь сидела прямо на нашей крыши, вцепившись когтями в шифер. Её многоногое тело переливалось в свете звёзд, а из месива плоти на меня смотрели жёлтые, немигающие глаза. Она ждала, когда я окончательно ослабну.
Я выкатил баллон на открытое место, подальше от крыльца, и дрожащей рукой нащупал вентиль. Послышалось шипение. Сладковатый, едкий запах газа начал заполнять морозный воздух.
— Ну что, падла... иди сюда... — прошептал я, глядя вверх. — Попробуй на вкус...
Я знал, как взрывается бытовой газ. Если просто поднести спичку — будет вспышка. Но если дать ему смешаться с воздухом, если дождаться правильной концентрации... Я держал в здоровой руке зажигалку, чувствуя, как газ обволакивает мои сапоги. Тварь на крыше зашевелилась. Она почуяла новый запах. Она была умной, но её вёл голод. Тот самый голод, который погнал меня к маяку.
Монстр медленно, переставляя лапу за лапой, начал спускаться по стене дома. Слизь капала с его когтей, шипя на снегу. Оно шло прямо на меня, принюхиваясь к невидимому облаку, которое вырывалось из баллона.
Я ждал. Секунды растягивались в вечность. Живот горел огнём, зрение расплывалось, но я держал палец на кнопке зажигалки.
— Ближе... давай ещё ближе... — уговаривал я чудовище.
Тварь замерла в трёх метрах. Она пригнулась, готовясь к прыжку, её клёкот стал громким, торжествующим. В окне дома я увидел бледное лицо Анны. Она прижала ладони к стеклу.
Я улыбнулся ей одними губами. Прости, родная.
В этот момент кентавр прыгнул. Огромная туша закрыла собой небо. Я нажал на кнопку зажигалки, и маленькое жёлтое пламя лизнуло ледяной арктический воздух.
**************
Меня отбросило так, будто я попал под поезд. Удар об обледенелую землю выбил из лёгких последний воздух, а в ушах поселился высокий, несмолкающий звон. Я лежал лицом в снегу и чувствовал, как по обожжённой коже щёк стекает талая вода вперемешку с кровью. Волос не было — они сгорели в одну секунду, оставив на голове корку и едкий запах палёного. Брови и ресницы тоже исчезли, а левая сторона лица горела так, словно я всё ещё прижимался к раскалённой печи.
Но я был жив. Хрен знает почему, но сердце упрямо толкало кровь по моим рваным жилам.
Я перевернулся на спину, превозмогая тошноту и хлюпанье в заштопанном животе. Небо над островом Вилькицкого больше не было чёрным. Оно расцветало странными, багровыми искрами. А потом начался дождь. Это был самый мерзкий дождь в моей жизни. Сверху, шлёпаясь о снег и обшивку дома, летели ошмётки.
Тварь разнесло в клочья. Газовое облако сработало как идеальная ловушка: когда кентавр оказался в самом центре, детонация просто разорвала его изнутри. Один тяжёлый, липкий кусок плоти, похожий на недоразвитую человеческую руку, упал совсем рядом с моим лицом. Пальцы на нём ещё судорожно дёргались, скребя наст, но это была уже просто агония куска мяса.
Я смотрел вверх, на то, как серый пепел смешивается со снегом. Маленькая плата, подумал я, ощупывая онемевшее лицо. За жизнь Ани, за наш дом, за то, что эта мразь больше никого не сожрёт.
Дверь дома с грохотом распахнулась. Я увидел силуэт жены. Она выбежала на крыльцо, спотыкаясь и что-то крича, чего я не мог разобрать из-за контузии. В её руках был мой старый бушлат. Она выглядела как ангел в этом дымном аду.
Я попытался поднять руку, чтобы показать — я здесь, я дышу. Но силы окончательно покинули меня. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Последнее, что я запомнил — это вкус гари на губах и холодные ладони Анны, которые коснулись моих обожжённых щёк.
***************
Прошло десять дней с того взрыва. Десять бесконечных дней, за которые мир сузился до размеров нашей кухни и тяжёлого, прерывистого дыхания Петра.
Я почти не спала. Мои глаза покраснели от слёз и вечного напряжения, а пальцы дрожали, когда я меняла ему повязки. Промедол кончился на пятые сутки. После этого начался настоящий ад. Пётр бредил. Он звал каких-то людей, которых я не знала, кричал про маяк и всё время пытался нащупать свою левую руку, которой больше не было. Его обожжённое лицо покрылось коркой, через которую проступала желтоватая лимфа, но я всё равно целовала его в сухие, потрескавшиеся губы.
Рация молчала. Шторм, пришедший вслед за взрывом, отрезал нас от мира окончательно. Я выходила в эфир каждый час, до хрипоты взывая к пустоте: «Остров Вилькицкого на связи! У нас тяжелораненый! Слышит ли кто-нибудь?» В ответ был только треск статики, похожий на смех той самой твари.
На одиннадцатый день ветер вдруг стих. Стало так тихо, что я слышала, как бьётся моё собственное сердце. Небо очистилось, высыпали колючие, равнодушные звёзды.
— Аня… — позвал он совсем тихо.
Я бросилась к нему. Он открыл глаза. Впервые за долгое время они были ясными, без пелены боли. Он посмотрел на меня так, как смотрел в наш первый вечер здесь, когда мы ещё смеялись.
— Пить… — едва слышно прошептал он.
— Сейчас, родной. Сейчас я согрею чайник. Свежий заварю, с сахаром, как ты любишь.
Я поднялась, чувствуя невероятную лёгкость. Мне показалось, что кризис миновал. Раз он пришёл в себя, раз заговорил — значит, мы выкарабкаемся. Главное — напоить его, согреть. Я зажгла плитку, наполнила чайник снегом. Синее пламя весело лизнуло дно. Я стояла и смотрела на него, прислушиваясь к свисту закипающей воды, и в голове уже крутились мысли о том, как мы будем восстанавливать станцию.
— Пётр, ты слышишь? Завтра точно прилетят. Погода наладилась, — говорила я, помешивая ложкой в кружке. — Мы уедем отсюда. В отпуск. На юг, где тепло и нет этого проклятого льда.
Я взяла кружку, обжигая пальцы, и повернулась к столу.
— Петя…?
Он лежал так же, как и минуту назад. Но его грудь больше не вздымалась. Рука, которую он тянул ко мне, бессильно свесилась до самого пола.
— Петя, ну ты чего? Чай же… — я неаккуратно поставила кружку на край стола. Она перевернулась. Тёмная жидкость медленно потекла по клеёнке…
Я приложила ухо к его груди. Там была тишина. Пустота, такая же бездонная, как Арктика за окном. Он ушёл именно тогда, когда я отвернулась к плитке. Ушёл тихо, не желая, чтобы я видела его последний вздох.
Я села на пол и завыла. Не по-человечески, а как раненый зверь, точно так же, как выла та тварь на крыше.
А через два часа в небе послышался тяжёлый, ритмичный гул. Я вышла на порог, щурясь от яркого солнца, которое впервые за месяц выкатилось над горизонтом. Огромный оранжевый вертолёт МЧС кружил над островом, поднимая вихри снега. Они прилетели.
Они опоздали всего на два часа.
******************
Я очнулся и сразу понял, что нахожусь в медицинском учреждении. Вокруг пахло хлоркой и застарелыми тярпками. Я лежал на столе в палате или в помещении, где было слишком много свободного места. Здесь были и другие люди — длинные ряды тел, укрытых простынями. Мне ужасно хотелось пить, в горле словно жгли сухие угли.
Я через силу слез со своей кушетки, но ноги почти не чувствовали веса. Когда я огляделся, меня прошиб озноб: это была не кушетка, это были каталки. Я в морге или в чём-то подобном. Чушь! Вздор! Что я тут делаю? Я ведь помню, как просил воды у Анны, но так и не дождался своего чая. Пить хотелось невыносимо, до звона в ушах.
Я осмотрел себя и замер. Кожа стала серой, какой-то пепельной, но всё было целое. Даже шрамов не осталось, хотя я помнил, как горело лицо и как Анна зашивала мой живот. Но правда... вот рука. Она была до ужаса уродливой. Вместо одной конечности от локтя, слипшись, росли сразу две. Что за чёрт? Они подёргивались сами по себе, когтистые и чужие.
Я скорее направился прочь, не разбирая дороги. На удивление, я легко покинул помещение, выбив хлипкую дверь, и вышел на поле. Заснеженное поле. Зима. Судя по окружению, я находился где-то на заднем дворе больницы, там, где и положено располагаться моргу. В нашей третьей медсанчасти. Я узнал город. Я дома, в Самаре.
Но эта жажда... Как же мне хотелось пить. Чего-нибудь такого... густого, тёплого. Как кисель? Нет, не кисель. И тут я осознал, что я безумно хочу крови. Самой настоящей, живой крови. Это поразило меня и одновременно шокировало. Я смотрел на свою раздвоенную руку и понимал, что Пётр-метеоролог остался там, на острове, а сюда привезли что-то другое.
P/S Господа... у кого буде 100 рублей лишних подкинет на пожрать... а то ни дзэны ни рутубы нифига не платят. А я тут как бомж.. не знаю как я буду без писанины... не могу оторваться пишу и пишу.
большие издания тоже на меня болт положили... им такие не нужны. Ну короче. кто захочет подсоблять потихоньку... есть тут премиум подписка. На моем канале... а лучше по старинке.
по желанию
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА