Сын вернулся с тренировки мрачнее тучи. Виктор Петрович, отложив газету, наблюдал, как тот швыряет боксерскую сумку в угол и, не здороваясь, направляется к своей комнате. Бывший борец, а ныне — владелец небольшой, но крепкой строительной фирмы, он привык все планировать и держать под контролем. Особенно — будущее своего сына.
— Толик! — окликнул отец. — Мать волнуется. Хоть бы позвонил.
— Разбор полетов после спарринга затянулся, — буркнул из-за двери. — Устал.
— Выйди. Поговорить надо.
Через минуту в гостиную, с неохотой, вошел молодой человек. Коренастый, с широкой грудной клеткой и мощными плечами. Перспективный тяжеловес, подающий надежды, как говорил тренер. Учился на втором курсе института физкультуры и все время отдавал тренировкам.
— Что, пап?
— Садись. Выкладывай, что стряслось. Опять Жорка с левой пробил? Или тренер за нагрузку отчитал?
— Да нет, не в этом дело, — Толик плюхнулся в кресло. — У меня девушка есть. Я ее в хореографическое училище провожаю.
Виктор Петрович насторожился. Сын делился подобным впервые.
— Ну и? Кто она? С танцев?
— Нет. Она… она на классике. Балерина. Надя.
Отец задумался. Балерина… Звучало хрупко, ненадежно, как фарфоровая статуэтка в его мире — мире пота, боли и железной дисциплины.
— И? В чем проблема? Поссорились?
— Мы… мы хотим пожениться, — выпалил сын, глядя в пол.
В гостиной повисла тишина. Виктор Петрович медленно поднялся с кресла.
— Что-что? Тебе девятнадцать, ей, скорее всего, столько же. Учиться надо. О карьере думать. Чемпионат страны через полгода. Какая женитьба?
— Мы все обсудили. Я после чемпионата, если повезет, в сборную могу пробиться. Будут сборы, зарплата. А Надя… она талантливая. Ее уже в кордебалет приглашают.
— В кордебалет! — фыркнул отец. — Ты знаешь, сколько балерины мыкаются, пока на первые роли выйдут? Вы на что жить-то будете? На ваши стипендии? Так это даже на съем комнаты не хватит. И кто она вообще? Откуда?
Толик замолчал, сжимая кулаки.
— Родители у нее… простые. Мама — гардеробщицей работает в театре. Отца нет.
— Вот как, — медленно проговорил Виктор Петрович. — Мама — гардеробщица. Отца нет. Прекрасно. А где они живут-то, твоя Надя с мамой?
— В… в квартире. Однокомнатной, — пробормотал Толик, уже предчувствуя новый удар.
— В однокомнатной! — отец сокрушенно покачал головой, но в его жесте не было ни капли жалости, только торжество железной логики. — Великолепно. Значит, вариант проживания с тещей отпадает. Там и вдвоем-то тесно. А где вы жить собираетесь?
— Мы думали…, — в голосе Толика прозвучала робкая надежда. — Первое время… мы могли бы здесь пожить. Пока не встанем на ноги. Все так начинают, пап!
— Все?! — отец резко перебил его, и его голос прогремел, как удар гонга. — Вот именно — «все»! А мы с матерью — не благотворительный фонд для молодоженов! Ее мать-гардеробщица вам тоже не помощница. Так что не выйдет. Не рассчитывайте. Если взрослые, чтобы жениться, тогда будьте добры себя содержать сами. Сначала встаньте на ноги. Карьеру сделайте. А потом уже о семье думайте. А сейчас это не брак, а детские игры, которые всем боком выйдут. Понял?
— Мы справимся! Мы любим друг друга! — горячо воскликнул Толик, отчаянно цепляясь за последний аргумент.
— Любовь любовью, а жизнь жизнью, — отрезал отец, и разговор был окончен. — Обсудим завтра, с матерью. А пока — ни шагу. Никаких Надь. Сосредоточься на сборах. И чтобы я больше об этом не слышал.
— Пап…
— Все! Иди.
На следующее утро Виктор Петрович поехал в спорткомитет. У него там были дела, связи. Он сам когда-то занимался борьбой, теперь растил чемпиона. Его слово в спортивных кругах что-то да значило. Весь день он провел в разъездах, договариваясь о спонсорстве для клуба. Мысль о сыне и его балерине не выходила из головы, вызывая раздражение. «Всю жизнь вкладываешь в ребенка, лепишь из него бойца, а он… на первую пачку готов все бросить». Он представлял себе эту Надю: тонкую, вечно на диете, с ногами в синяках и головой, полной «Лебединых озер», и абсолютно не приспособленной к реальной жизни… Не о такой невестке он мечтал. Нет, он этого не допустит.
Вечером дома его ждала жена, Людмила, вернувшаяся досрочно. Лицо у нее было встревоженное.
— Витя, Толик все рассказал. Ты слишком груб с ним. Надо поговорить по-хорошему.
— «По-хорошему» тут уже поздно, — проворчал Виктор Петрович, снимая пиджак. — Завтра он приводит ее. Будем смотреть на это… чудо.
— А может, и впрямь девочка хорошая?
— Хорошая? Люда, он — будущий мастер спорта международного класса. Ему нужна надежная тыловая поддержка, а не балерина, которая будет вечно на гастролях, с вечными травмами и без гроша в кармане. И где они жить будут? У нас? Нет уж. Я поставлю точку.
Они пришли после шести. Надя оказалась именно такой, какой он ее и представлял: невысокая, очень тоненькая, с большими серыми глазами, которые смотрели прямо и чуть испуганно. Держалась она с неожиданной для ее хрупкости осанкой — прямой, почти гордой. На ней было простое синее платье. «Дочь гардеробщицы», — мысленно заключил Виктор.
Людмила, более мягкая, попыталась создать видимость гостеприимства, накрыла стол.
За ужином царило неловкое молчание. Толик, красный от напряжения, давил вилкой картошку.
— Ну что ж, Надя, — начал Виктор Петрович, отложив нож. — Расскажите о себе. Чем занимаетесь, какие планы?
— Я учусь на последнем курсе хореографического училища, — тихо, но четко ответила девушка. — Мама работает гардеробщицей в театре. Папы у меня нет. Меня уже берут в кордебалет городского театра.
— Понимаю. Престижно. А практическая сторона? Зарплата, жилье? Вы о будущем-то думали?
— Папа! — взорвался Толик.
— Сиди! — отец жестко посмотрел на сына, затем снова перевел взгляд на Надю. — Вы извините, но я должен быть прямолинеен. Мой сын — спортсмен высокого уровня. Его ждут серьезные соревнования. Ему нужен покой, режим, поддержка. Ваша жизнь — это театр, гастроли, травмы, неустойчивый заработок. Это несовместимо.
— Мы любим друг друга, — сказала Надя, и ее голос впервые зазвучал твердо. — Мы готовы трудиться. Я буду танцевать. Толик — боксировать. Мы верим, что все получится.
— На вере жизнь не построишь, — холодно парировал Виктор Петрович. — Вот что я вам скажу. Сейчас вы разойдетесь. Толик сосредоточится на спорте. Вы — на карьере. Если через… ну, скажем, пять-семь лет, он станет состоявшимся спортсменом, а вы — состоявшейся балериной, с устойчивым положением, тогда и поговорим. А сейчас — нет. Толик послезавтра уезжает на тренировочные сборы. На три недели. И чтобы я больше не видел вас вместе. Понятно?
Надя побледнела. Она посмотрела на Толика, ища поддержки, но тот, опустив голову, молчал, сломленный железной волей отца.
— Вы меня поняли, Надя? — повторил Виктор Петрович.
— Да, — прошептала она, вставая. — Я все поняла.
Она не заплакала. Кивнула Людмиле, бросила последний, полный боли и вопроса взгляд на Толика и вышла из квартиры. Толик через секунду рванулся за ней, но отец грозно рявкнул: «Ты останешься!» Молодой человек застыл на месте, будто получил нокдаун.
Прошло семнадцать лет.
Виктор Петрович, теперь уже седовласый, но все такой же крепкий, стоял перед зеркалом, поправляя галстук. Он нервничал.
— Люда, ну как?
— Сидит отлично, — жена поправила ему лацкан пиджака. — Успокойся. Ты же на переговоры идешь, не на ринг.
— На переговоры! — фыркнул Виктор Петрович. — Люда, это же встреча с главой фонда «Арт и Спорт»! Если они выберут нашу строительную компанию для реконструкции театра балета и пристройки нового спортивного комплекса… это контракт на много лет. Это престиж. Выход на новый уровень.
— Все будет хорошо, — успокаивала его Людмила. — Только не переусердствуй со своей прямолинейностью. Толик с семьей вечером заедет.
— Постараюсь быть дипломатом.
Толик… Его сын так и не стал чемпионом. На тех самых сборах он получил серьезную травму кисти. Карьера профессионального боксера не сложилась. Он стал хорошим, уважаемым тренером в детско-юношеской школе, женился на дочери одного из партнеров отца, растил сына. Жизнь была ровной, обеспеченной. Но иногда, глядя на осторожные движения когда-то могучей руки сына, Виктор Петрович ловил себя на тяжелой мысли: а не сломал ли он тогда что-то в нем, помимо отношений с той девушкой?
В офисе фонда «Арт и Спорт» царила сдержанная, деловая атмосфера. Секретарь проводила Виктора Петровича в кабинет.
За стеклянным столом сидела женщина. Ей было тридцать пять, но выглядела она, благодаря безупречной осанке и собранным в тугой узел темным волосам, моложе. Ее лицо было тонким, с выразительными чертами и большими, внимательными серыми глазами. В них мелькнула едва уловимая искорка узнавания, когда он вошел.
— Виктор Петрович, — произнесла она, слегка кивнув. Голос был ровным, спокойным. — Прошу, садитесь. Я — Надежда Сергеевна, руководитель фонда.
Он сел, и странное, смутное чувство прокралось в сердце. Эта осанка, этот взгляд…
— Мы детально изучили ваше предложение, — начала она, глядя на документы перед собой. — Комплексный подход нам импонирует. Однако у меня есть вопросы по планировке репетиционных залов и их звукоизоляции. Ваши инженеры предлагают стандартные решения, а нам требуется нечто более тонкое, учитывающее специфику балетных занятий.
Она говорила компетентно, вникая в детали. Виктор Петрович, автоматически отвечая, не мог отделаться от навязчивого ощущения. И вдруг память сложила картинку: синее платье, испуганные, но твердые глаза за его же собственным столом.
— Извините, — перебил он ее, не в силах сдержаться. — Надежда Сергеевна, мы… кажется, встречались раньше? Очень давно.
Она на секунду замолчала, отложила ручку. На ее губах дрогнула едва заметная улыбка.
— Встречались, Виктор Петрович. В вашем доме. Вы тогда дали мне… очень ценный жизненный совет. Сосредоточиться на карьере.
Воздух в кабинете стал густым. Виктор Петрович почувствовал, как холодеют руки.
— Надя? Дочь гардеробщицы?
— Надежда Сергеевна, — мягко поправила она. — Вы были, как ни странно, правы в одном. «Справимся» — плохая стратегия. Нужен четкий план, титанический труд и полная концентрация. Я последовала вашему совету. Я танцевала. Была в кордебалете, потом стала солисткой. Объездила полмира. Фонд «Арт и Спорт» — это мой способ остаться в профессии, когда сцена уже не зовет так сильно. Мы помогаем не только молодым атлетам, но и артистам, чьи тела уже не так послушны, но чей опыт бесценен.
Он не находил слов. Перед ним сидела не та робкая ученица, а уверенная в себе, успешная женщина, державшая в руках важнейший проект его жизни.
— Толик… — начал он почти беззвучно.
— Ваш сын — прекрасный тренер, — сказала она, и в ее голосе появились теплые ноты. — Моя племянница ходит к нему на общую физическую подготовку. Говорит, он очень внимательный, — она едва заметно улыбнулась. — Контракт, Виктор Петрович, будет ваш. Ваша компания показала наилучший технико-экономический расчет. Я не смешиваю личное и деловое. Моя помощница вышлет вам дополненное техническое задание по залам к понедельнику.
Она встала, давая понять, что беседа окончена. Виктор Петрович поднялся, чувствуя, как немеют ноги.
— Надежда Сергеевна… я… простите за ту…
— Не надо извинений, — она перевела взгляд на окно. — Вы были искренни тогда. Вы хотели лучшего для сына. Так поступают отцы. Просто наши пути к этому «лучшему» оказались разными. Всего вам доброго. Передавайте привет вашей семье.
Он кивнул и вышел. Радость от выигранного тендера была странной, горьковатой, словно припорошенной пылью прошлого.
Дома пахло жареной картошкой и пирогом с капустой. Было шумно и тепло. Людмила суетилась на кухне, десятилетний внук что-то увлеченно рассказывал Толику, уже слегка полысевшему и очень похожему в эти минуты на самого Виктора Петровича в его годы.
— Ну что, герой? — спросила Людмила, снимая с него пиджак. — Заключил?
— Заключил, — сказал он, обнимая жену. — Все в порядке.
За ужином он смеялся, расспрашивал внука об учебе, хвалил пирог. Но внутри все было скомкано. Он видел два лица: юное, бледное от обиды, и это — зрелое, спокойное, с легкой усталостью у глаз.
Перед сном он стоял на балконе, глядя на темнеющий город.
— О чем задумался? — подошла Людмила, накинула ему на плечи плед.
— Помнишь ту балерину Толика? Надю?
Жена вздрогнула, притихла.
— Как не помнить… А что? Вспомнилось?
— Глава фонда, с которым я сегодня подписал контракт. Это она. Надежда Сергеевна.
Людмила ахнула, прикрыв рот ладонью.
— Господи… Она? И что же? Она что-то сказала?
— Деловой разговор. Контракт наш. Она… очень изменилась. Сильная. Успешная.
— А Толик… он знает?
— Нет. И не надо. Зачем будить прошлое? — Виктор Петрович обернулся к жене. — Скажи честно, Люд… Мы тогда правильно поступили? Или просто сломали две молодые жизни?
Людмила долго молчала, глядя в темноту.
— Кто знает, что правильно… Может, они бы и не сломались. Может, и поддержали бы друг друга. А может, и нет. У нас — своя жизнь, сын, внук. У нее — своя, яркая, состоявшаяся. Жалеть можно только об одном… о той безапелляционности. О жестокости. Можно было найти другие слова. Дать им шанс… или отказать мягче.
— Да, — тихо согласился он. — Слова… Они, оказывается, никуда не деваются. Оседают где-то внутри. И прорастают потом… кто знает чем.
Он взял жену за руку, и они стояли так, слушая, как за их спиной в квартире смеется внук. Жизнь шла своим чередом, не спрашивая, что могло бы быть, довольствуясь тем, что есть. И это «есть» было теплым, надежным, родным. Но где-то в глубине души, как далекий, чуть фальшивый звук старого патефона, тихо играла мелодия несостоявшегося дуэта.
Автор: Белла Ас
---
---
Янтарные бусы
– Зинка, совесть у тебя есть? – Чубкина, руки в боки, ноги на ширине плеч, раззявила варежку, хрен заткнешь, – я тебя спрашиваю, морда ты помойная? А? Глаза твои бесстыжие, напаскудила, и в сторону? Я не я, и лошадь не моя? А ну, спускайся! Спускайся, я тебе говорю.
Зинка сидела на крыше. Как она туда забралась, и сама не помнит. Но от Чубкиной Людки и в космос улетишь, не заметишь. Страху эта бабенка нагнать может. У нее не заржавеет. С крыши Чубкина кажется не такой уж и большой: кругленький колобок в халате. Но это – оптический обман: у Чубкиной гренадерский рост, и весит Чубкина, как хороший бегемот.
«И угораздило меня… - нервно думает Зинка, - Теперь век на крыше сидеть буду».
Ее раздражало, что Чубкина орала на всю ивановскую, позоря несчастную Зинку. Хотя чего тут такого удивительного? Зинка опозорена на весь поселок не раз и не два. Зинка – первый враг супружеского счастья, кошка блудная. Так ее величают в Коромыслах, большом селе Вологодской области. Зинку занесли сюда жизненные обстоятельства, о которых она предпочитала молчать.
Зинка задолжала кое-кому очень много рублей. Пришлось продавать квартиру. Дяди в кожаных куртках попались гуманные. В чистое поле ее не выгнали, отправили Зинку в село, в домик о трех окнах и дряхлой печке – живи, радуйся, и не говори, что плохо с тобой поступили. Пожалели тебя, Зинка, ибо ты – женского полу, хоть и непутевая. Так что можешь дальше небо коптить и местных баб с ума сводить. Это твое личное дело, и дядей не касается, тем более, что натешились тобой дяди вдоволь! Скажи спасибо, что не продали Суренчику – сидела (лежала, точнее) бы у него, пока не подохла.
Зинка коптила и сводила с ума. Местный участковый Курочкин зачастил в храм, где задавал один и тот же вопрос:
- За что? Чем я провинился, Господи?
Господь молчал, сурово взирая с иконы на Курочкина, словно намекал Курочкину на всякие блудные мыслишки, которые тоже гуляли в круглой Курочкинской голове. А все из-за Зинки, так ее растак, заразу. Мало того, что мужичье в штабеля перед Зинкой укладывалось, так и Курочкин, между прочим, уважаемый всеми человек, закосил глазами и носом заводил. Сил не было держаться – Зинка манила и кружила несчастную Курочкинскую башку.
Дело в том, что Зинка уродилась на свет писаной красавицей. Джоли отдыхает, короче. Все, ну буквально все в ней было образцом гармонии и совершенства. И зеленые глаза, и брови, и алчные, зовущие к поцелую губы, и высокая грудь, и тоненькая, тоненькая талия, как у Анжелики на пиратском рынке. И вот это создание, достойное кисти Ботичелли, родилось в простой рабочей семье! Папка с мамкой и рядом не стояли. Обыкновенные вологодские физиономии, носики картошкой, глаза пуговицами и щербатые рты.
Папка Зинки всю жизнь потом жену травил:
- Не мое, - говорил, - изделие! Где, - говорил, - сработала?
. . . дочитать >>