Глава 5: Алфавит без букв
Утро второго дня встретило их ясной, хрустальной прохладой. Они прошли на лодке ещё с десяток километров по сужающейся протоке, пока та не уперлась в каменистую гряду, за которой уже виднелся сплошной лес.
— Здесь конец воде. Дальше — ногами, — сказал Николай, направляя лодку к пологому бережку.
Выгрузка была делом неспешным и точным. Сначала на берег отнесли всё снаряжение и припасы. Потом, вместе, ухватившись за планшир, они вытащили тяжелую «Казанку», по мокрым камням на сухое место выше уреза воды.
— Теперь прячем, — пояснил Коля. — От дождя, от солнца, да и от лишних глаз.
Они наломали огромные лапы молодой пихты и ели и укрыли лодку, превратив её в невысокий, пахнущий смолой зеленый холм. Снизу не видно, сверху — как часть леса. Так же тщательно, под корнями вывороченной ветром сосны, спрятали канистры с бензином. Амур наблюдал за процессом с интересом, время от времени подбегая и обнюхивая уже замаскированные предметы, будто проверяя работу.
Плечи заныли под лямками рюкзака — полного, тяжёлого, неудобного. Константин привык к дипломатам и портфелям. Николай же вскинул свой, намного более объёмный, мешок с одной лямкой, как пуховое одеяло, и тронулся вперёд легкой, покачивающейся походкой, сразу задавая ритм. Амур метнулся вперёд, растворившись в кустах, но не убегал далеко, постоянно возвращаясь, чтобы убедиться, что они идут.
День был по-летнему щедрым: свежий ветерок шелестел вершинами кедров, солнце пробивалось сквозь листву световыми колоннами, в которых кружилась мошкара. И Николай начал свой урок.
— Стой, — говорил он, замирая. — Слышишь?
Константин напрягал слух.
— Тишина…
— Не-а. Дятел. Странно стучит — не долбит, а поскрипывает. Значит, нашёл что-то в трухлявой сосне, не дерево долбит, а личинку выковыривает. Пойдём, я покажу.
И показывал. Разворачивал на ладони кусок коры с извилистыми ходами короеда. Останавливался у едва заметного сбитого листа папоротника.
— Кабан проходил. Недавно, час-два назад. Видишь, земля ещё влажная на развороте. И шёл не спеша — следы не размазаны.
Он учил определять направление ветра не по флюгеру, а по дрожи на одной стороне листа осины, пока другая оставалась неподвижной. Объяснял, что если вечером утки летят низко над водой — к дождю, а если высоко — к ветру. Для Константина это был сложный, непонятный код, лишённый логики электронных таблиц. Его мозг отчаянно пытался систематизировать: «Если А (след), то Б (зверь)». Но в тайге было слишком много переменных: «Если след, да такой, да в эту погоду, да рядом с этой ягодой — то, возможно, лось, но если ветер с той стороны — то он уже давно ушёл».
Первый проблеск понимания случился у небольшого ручья. Константин уже хотел зачерпнуть воды, но Николай остановил его.
— Не тут. Видишь, камень слева, покрыт мхом со всех сторон? Вода застаивается. Ищи камень, где мох только с северной стороны, и чтоб над ним корень нависал — вода с него фильтруется.
Константин, сняв рюкзак, потопал вдоль ручья, вглядываясь в камни. И нашёл. Небольшой камень, поросший изумрудным мхом лишь с одного бока, а из-под нависающего корня старой берёзы сочилась, поблёскивая, тонкая струйка. Он подставил ладони. Вода была ледяной, невероятно чистой и сладковатой на вкус.
— Вот, — сказал он, не скрывая гордости, хотя осознавал, что это детский уровень.
— Правильно, — кивнул Николай, и в его одобрении было больше ценности, чем в похвале любого совета директоров. — Это и есть алфавит. Одна буква. Будешь знать все — прочтёшь всю книгу тайги.
К вечеру, когда ноги уже гудели от непривычной нагрузки, они вышли на поляну. И Константин увидел зимовье.
Оно стояло на краю, у слияния двух лесных ручьев, и не было похоже ни на что из его опыта. Это был не дом, а органическое продолжение леса. Низкие, тёмные от времени бревна сруба почти врастали в землю. Крыша, поросшая слоем мха и травой, сливалась с поляной. Рядом журчал, поблёскивая на солнце, тот самый ручей с ледяной водой, вытекавший из-под корней огромного кедра-великана.
При входе были маленькие, тёмные сени. Здесь пахло сухим деревом, дымом и чем-то пряным. На стене висели связки сушёных трав, от которых исходил лёгкий горьковатый аромат. Николай сбросил рюкзак и отворил низкую, скрипучую дверь.
Основное помещение было крошечным, но в нём чувствовался строгий, продуманный порядок. Прямо напротив входа — небольшая, но добротная буржуйка, тщательно обложенная по бокам гладкими речными камнями и обмазанная глиной, чтобы отдавать тепло. Над ней — дымоход из жести, уходящий в потолок. Слева и справа — две широкие лавки, служащие и кроватями, застеленные старыми, чистыми половиками. Под ними — ниши для вещей. У единственного небольшого окна с мутноватым, но целым стеклом — грубый стол из толстой плахи, утопленной в глиняный пол. Пара ящиков из-под снаряжения, превращённых в полки для крупы, соли и спичек. В углу — кованый гвоздь с висящей на нём жестяной кружкой и чёрным чайником. Второго этажа не было, только крепкие потолочные балки, на которых висели сети, связки лука и смольё для растопки. Крыша была сложена из толстых плах, а сверху, для тепла, лежал плотный слой бурого лесного мха. Воздух был прохладным, пахнущим сухой хвоей, землёй и покоем.
— Наш дворец, — усмехнулся Николай, скидывая куртку. — На две недели хватит.
Выгрузив вещи, они вышли осмотреть поляну. Чуть поодаль, у самого леса, Константин увидел странное сооружение: четыре столба, вкопанные в землю, а на высоте трёх метров — небольшой сруб, похожий на ящик без одной стены, с покатой крышей.
— Это что? Сарай на курьих ножках? — не удержался он.
— Лабаз, — пояснил Николай. — Склад. Туда на зиму шкуры, мясо, припасы складывают. От мышей, да и от медведя тоже. Косолапый на столбы не полезет, если они гладкие да высокие.
Константин смотрел на это простое, гениальное сооружение и чувствовал, как его представления о логистике и хранении тихо рушатся. Здесь всё подчинялось другим законам — не экономическим, а природным.
Когда стемнело, и в буржуйке затрещал огонь, отогревая стены и наполняя зимовье живым теплом, Константина накрыла волна сомнения. Две недели. Здесь. Без связи, без горячей воды из крана, без привычного кокона городского комфорта. Даже пятизвёздочный отель в его памяти казался сейчас не роскошью, а базовой необходимостью, как воздух. Ему стало страшно от этой добровольной изоляции, от тишины, которая вот-вот станет абсолютной.
Но потом он вышел на крыльцо. Вдохнул воздух, густой от запаха хвои и ночной сырости. Услышал, как Амур, свернувшись калачиком у порога, тихо посапывает. Увидел над поляной тёмное бархатное небо, усыпанное бриллиантовой россыпью звёзд — таких ярких и незнакомых, без единого намёка на заревое свечение мегаполиса. И услышал нескончаемую, убаюкивающую песню ручья.
Страх не исчез, но отступил, растворился в этом великом спокойствии. Он не мог бороться с тайгой. Он мог только прислушаться. Принять её правила.
«Ладно, — подумал он, глядя на мерцающую россыпь Млечного Пути. — Две недели. Плыву по течению».
С этой мыслью, простой и ясной, как вода в ручье, он вернулся в тёплое зимовье, где Николай уже расстилал спальники на лавках. Второй день пути закончился не страхом, а тихим, усталым решением.
Уважаемые читатели. Если вы дочитали до этого места, возможно Вам будет интересно получить полный вариант книги. Для этого оставляю Вам ссылку на ЛитРес. Спасибо!