Мой первый начальник, Семен Аркадьевич, рассказывал мне историю. В семидесятых его переманивали в конструкторское бюро в Москве. Предлагали квартиру, оклад в полтора раза больше, перспективы роста. Он отказался. Жена три дня с ним не разговаривала.
— Знаешь, почему я остался? — спросил он меня за чаем в заводской столовой. — Здесь у меня коллектив. Мы за эти годы столько вместе прошли! Вот Толик из третьего цеха, когда у него беда случилась, мы всем заводом ему помогли. А когда у меня самого дочка болела, ребята деньгами скидывались, лекарства доставали через связи. Это дороже любой московской квартиры.
Он прихлебнул чай из своей любимой кружки с надписью "Лучшему инженеру" и добавил:
— В Москве я был бы никто. Просто очередной работник. А здесь я Семен Аркадьич, понимаешь?
Я кивнул, хотя тогда ещё не до конца понимал.
Те самые девяностые
Когда грянули лихие девяностые, казалось, всё рухнет. Заводы останавливались, зарплаты не платили месяцами. Многие предприятия закрывались как карточные домики. Но люди продолжали ходить на работу.
На заводе дяди Виктора тоже начались перебои. Сначала задержки по зарплате на две недели, потом на месяц, потом платили продукцией. Я помню, как он принес домой три алюминиевых бидона и коробку с какими-то болтами.
— Это вместо денег? — спросила тетя Галя.
— Это пока вместо денег, — поправил дядя. — Бидоны продам на рынке, на болты кто-нибудь найдется.
Но самое удивительное, он продолжал вставать в шесть утра и идти на завод. Там их человек двадцать оставалось из целого цеха. Они приходили, хотя производство фактически стояло. Просто сидели в курилке, пили чай, играли в домино, обсуждали новости.
— Зачем ты ходишь, если там не работают? — не выдержала тетя.
— А вдруг заказ придет? — ответил дядя. — Кто-то же должен быть готов. Да и ребят как бросить? Сидорова вообще жена выгнала на работу, говорит, дома под ногами путается.
Это была правда. Работа держала людей вместе. Даже когда платить переставали, они приходили туда, где их ждали, где их понимали без слов.
Неписаный кодекс
Была такая традиция на заводах и фабриках. Если кто-то из работников попадал в сложную ситуацию, коллектив собирал деньги. Не спрашивали, не обсуждали — просто скидывались.
Отец рассказывал про одну историю, случившуюся в конце восьмидесятых. У их мастера сгорел дом. В буквальном смысле. Печка неправильно топилась, и всё вспыхнуло за полчаса. Семья осталась ни с чем.
На следующий день бригадир обошел все бригады:
— Ребята, у Петровича беда. Кто сколько может.
К обеду собрали три тысячи рублей. По тем временам это было много, очень много. Плюс кто-то принес одежду, кто-то посуду, кто-то мебель предложил. Через месяц Петрович стоял в новом доме. Маленьком, но своем. Когда ему передали деньги, он плакал как ребенок.
— Я отработаю, я всё верну, — бормотал он.
— Никому ты ничего не вернешь, — отрезал бригадир. — Ты нам брат, а не должник. Просто работай хорошо, и будем считать в расчете.
Вот за это и держались люди. За ощущение, что ты не один. Что в трудную минуту тебя не бросят.
Когда работа была больше работы
Заводские спортивные секции, художественная самодеятельность, туристические походы. Это не была формальность для галочки. Люди реально этим жили.
Помню корпоративы на производстве. Нет, не такие как сейчас, в ресторане с тамадой. Собирались прямо в заводском клубе. Столы сдвигали, каждый нес что-то из дома. Салаты в эмалированных мисках, домашние пироги, селедка под шубой, холодец. Водку, конечно, тоже приносили, но не литрами, а умеренно.
Самодеятельность разворачивалась знатная. Петрович из механического на гармошке играл, Людка из бухгалтерии пела так, что мурашки по коже. Танцевали до упада. Директор завода мог с уборщицей тетей Дусей в вальсе покружиться, и никто не видел в этом ничего странного.
— Это наша семья, — говорил отец, возвращаясь после таких посиделок. — Пусть не кровная, но настоящая.
Профессиональная гордость
Были на заводах люди, которые работали на одном месте по сорок, а то и по пятьдесят лет. Их знал весь коллектив. К их мнению прислушивались даже начальники.
Дед моего друга, Иван Степанович, был таким человеком. Сварщик высшего разряда. Руки золотые, как говорили. Когда ему предложили выйти на пенсию в шестьдесят, он отказался:
— Что я дома делать буду? На потолок смотреть? Мне шов вести надо, а не в тапочках по квартире шаркать.
Он проработал до семидесяти двух лет. Учил молодых, ставил руку, передавал секреты мастерства. Его швы были образцовыми. Ровные, красивые, прочные. Когда его наконец проводили на пенсию, полцеха плакало.
На проводах он сказал:
— Я здесь себя оставляю. В каждой детали, которую варил, частичка моей души. Это мой дом, мое место, моя жизнь.
Именно такое отношение к делу держало людей. Они не просто гайки крутили. Они создавали что-то важное, нужное. Они были мастерами своего дела, и это давало смысл.
Эпилог
Когда меня спрашивают, почему люди держались за свои рабочие места в те годы, не уходили, даже когда было тяжело, я всегда вспоминаю слова отца. Он сказал мне незадолго до своего ухода:
— Сынок, работа тогда была не просто способом заработать на хлеб. Она давала ощущение нужности, принадлежности к чему-то большему. Мы строили самолеты, станки, детали для космических ракет. Мы были частью великой страны. А еще у нас были друзья, настоящие, проверенные годами. Мы вместе радовались и горевали, помогали друг другу, растили детей. Понимаешь, зарплата это хорошо, но есть вещи дороже.
Сейчас, когда я смотрю на современный мир с его постоянной сменой мест, бесконечной гонкой за большими окладами и карьерными лестницами, я понимаю, что мы потеряли что-то важное. Тот самый дух коллективизма, взаимовыручки, профессиональной гордости.
Люди тогда не уходили с работы не потому что боялись. Они оставались, потому что там была их жизнь, их семья, их смысл.