Глава 3: Топливо для жизни
Палатка на высоте 5200 метров — это не укрытие. Это тонкая мембрана, отделяющая слабое тепло твоего тела от космического холода. Нейлон хлестал по дугам с таким бешенством, что казалось, вот-вот порвётся, и тогда белая пурга ворвётся внутрь, чтобы замести последний признак жизни.
Анна лежала, уставившись в потолок, где уже нарастала изморозь от её дыхания. Каждый выдох — маленькое облачко, каждый вдох — лезвие в горле. Холод просачивался сквозь каремат, спальник, термобельё. Он был уже внутри, медленное онемение, ползущее от конечностей к центру.
Они пришли сюда на грани. После скального взлёта, где Марк сорвался и повис на верёвке, сбив себе колено о камень, было ясно — сегодня не идти дальше. Его движение стало грузным, хромым. Решение разбить лагерь на этом узком карнизе было отчаянием, но иного выбора гора не оставила.
— Твой примус, — сказал Марк, не поворачиваясь. Его голос был глухим от усталости.
Она молча протянула ему маленькую стальную коробку. Он щёлкнул пьезо-розжигом. Раз. Два. Десять. Вспышек не было, только сухое, бесполезное потрескивание. Второй сюрприз дня. На такой высоте и в такую влажность пьезоэлементы отказывали. Бензин был, но огня не было.
Без кипятка они не растопят снег. Без воды — обезвоживание, отёк лёгких или мозга, верная смерть за пару дней. Без тепла — обморожение начнётся этой же ночью.
Марк выругался долго, монотонно, беззлобно. Это были просто звуки, выходящие наружу вместе с паром. Потом он замолчал. В тишине, прорванной лишь рёвом бури, решение созревало само собой, очевидное и чудовищное.
— Спички отсырели, — сказала Анна, как бы читая его мысли. Её голос был спокоен.
— Знаю, — ответил он.
Он покопался в рюкзаке, достал аптечку. Там, среди бинтов и таблеток, лежала маленькая плоская железная коробочка — огниво. Последняя линия обороны. Искра от него могла поджечь порох, сухой мох, пух. Но у них не было ничего сухого. Всё промокло от пота и пронизано влажным холодом.
Марк посмотрел на Анну. Она уже смотрела на него. В оранжевом свете налобного фонаря её лицо было похоже на маску древнего божества — отрешённое, всепонимающее.
— Бумага от шоколадок не возьмётся, — сказала она.
— Нет, — согласился он.
— Нужна органика. Сухая.
Их взгляды скользнули по содержимому палатки. Рюкзаки — нейлон. Одежда — синтетика. Еда — замороженная. Их волосы были влажными от испарины. И тогда взгляд Марка упал на её спальник, а её — на его. Нашивки. Ярлыки. Маленькие белые бирки из матерчатой, полусинтетической ткани. Их можно было попытаться вырезать. Но это было долго, и их было мало.
— Деньги, — вдруг сказала Анна. — У меня в кармане куртки. На удачу.
Он не удивился. У многих альпинистов есть такие суеверия. Она достала промокшую от пота пачку киргизских сомов. Купюры были мокрыми насквозь. Безнадёга.
Марк (отчаянно шарил по карманам рюкзака. Рука наткнулась на гладкую поверхность. Он замер. Это была тонкая кожаная обложка. Его дневник восходителя. Записи за десять лет. Эскизы маршрутов, заметки, её рисунки на полях. Бумага была идеально сухой, запечатанной в полиэтилен. Он вытащил его, минуту смотря на обложку, потом резким движением вырвал несколько страниц, смял их в плотный комок).
Анна (увидев, что в его руках, ахнула): Марк, нет...
Марк: Он нам больше не нужен. Ни один из этих маршрутов. (Подносит комок бумаги к огниву).
И тут Марк сделал то, о чём не думал сознательно. Его рука потянулась не к рюкзаку. Она потянулась к воротнику своей собственной балаклавы — чёрной, флисовой. Он носил её каждый поход. Она впитала в себя пот, соль, пыль всех предыдущих маршрутов. И… она была не совсем синтетической. Внутренний слой, та часть, что прилегала ко рту и носу… там была хлопковая вставка. Ужасно грязная, пропитанная всем, что есть в человеке, но теоретически способная загореться.
Он вытащил нож. Лезвие блеснуло тускло. Анна наблюдала, не двигаясь. Он отрезал полоску ткани с внутренней стороны балаклавы, там, где она не была видна. Материал был жёстким от соли, но в глубине — сухим. Он смял его в плотный комок, положил на дно котелка.
Потом взял огниво и кресало. Первые искры погасли, не долетев. Вторые утонули во влажном воздухе. Его пальцы, одеревеневшие от холода, отказывались слушаться. Он стиснул зубы, собрав всю волю в кулак. Воспоминание нахлынуло внезапно и не к месту. Не их общее, а личное. Детское. Он, семилетний, пытается разжечь костёр на даче под дождём, чтобы согреть замёрзшего щенка. Та же паника. Та же беспомощная ярость на непослушные руки.
— Дай, — тихо сказала Анна.
Он не стал спорить. Отдал. Её пальцы были тоньше, подвижнее даже в перчатках без пальцев. Она приноровилась, прикрыла комок тканью от ветра, которого и так не было в палатке, но жесты были выверенными. Она провела кресалом быстрым, резким движением.
Сноп искр. Одна, две, три упали на тёмный комок. И… ничего. Потом четвертая. И вдруг — крошечная, красная точка. Она замерцала, неуверенно, как последняя надежда. Анна замерла, не дыша. Потом наклонилась и подула на неё с такой нежностью, с какой, возможно, никогда не дула ему на ушиб. Огонёк качнулся, вырос. Показался синий язычок пламени, лижущий ткань. Запахло палёной солью, потом кожей.
— Быстро, — выдохнула она.
Марк, двигаясь как во сне, капнул из маленькой канистры бензина на разгорающийся комок. Пламя рвануло вверх с мягким хлопком, осветив палатку диким, пляшущим светом. Он подставил под него примус, открыл клапан. Бензин в горелке должен был прогреться. Прошла вечность. И вдруг — знакомое, самое прекрасное в мире шипение. Жёлто-голубое пламя вырвалось из горелки, устойчивое и яростное.
Тепло. Сначала это был просто источник света. Потом, через минуту, первая волна живительного тепла достигла их лиц. Это было почти больно. Анна закрыла глаза, подставив огню ладони. Марк поставил на горелку котелок со снегом.
Они молчали. Шум бурана снаружи отступил на второй план, отодвинутый этим маленьким рукотворным солнцем. Когда вода закипела, Марк налил в кружку и протянул Анне. Их пальцы снова соприкоснулись. На этот раз он почувствовал не пустоту. Он почувствовал дрожь. Лихорадочную, мелкую дрожь её руки, которую она не могла контролировать.
Он посмотрел на неё. В свете примуса он увидел то, чего не замечал днём: глубокие синие тени под глазами, трещины на обветренных губах, тонкую сетку капилляров на щеках, лопнувших от холода. Она была измотана до предела. Как и он.
— Пей, — сказал он, и в его голосе прорвалось что-то, кроме командной интонации. Почти забота.
Она сделала глоток, обожглась, выдохнула струйку пара и допила. Потом молча протянула кружку ему. Они пили горячую воду по очереди, и это был лучший напиток в их жизни. Вода разлилась внутри, отогревая сжавшиеся органы, возвращая мысли из оцепенения.
— Твоя балаклава, — сказала Анна, глядя на огонь. — Ты её с первой нашей поездки носишь.
— Да, — просто ответил он.
— Жалко было?
Он подумал. Резать её было неестественно, как калечить старого пса. Но…
— Нет, — сказал он честно. — Не жалко.
Она кивнула, как будто это был самый важный ответ. Костерок из прошлого, из памяти о поте и соли, согрел их настоящее. В этом была чудовищная ирония, на которую у них не было сил.
— Мы сгораем, Марк, — тихо сказала она, уже не глядя на него, а в стену палатки, за которой выл мрак. — Не метафорически. По-настоящему. Топливо кончается. Эта гора… она не примет нас целиком. Она будет брать по кускам. Сначала балаклаву. Потом пальцы. Потом волю. Пока не останемся только мы. Голые. И тогда она возьмёт и это.
Он молчал. Он знал, что она права. И он знал ответ, который пришёл к нему ещё на гребне.
— Пусть берёт, — сказал он, и его голос прозвучал странно спокойно. — Лишь бы забрала вместе.
Она обернулась и посмотрела на него. В её глазах не было ни удивления, ни благодарности. Был лишь немой вопрос, на который не существовало ответа. Потом она снова отвернулась к своему спальнику.
— Спокойной ночи, — сказала она в пустоту.
— Спокойной.
Примус продолжал шипеть, отбрасывая на стены гигантские, колеблющиеся тени двух людей, которые медленно превращались не просто в союзников по несчастью, а в единый организм, сжигающий себя, чтобы прожить ещё одну ночь в пасти белого гиганта. Снаружи гора слушала их тихие голоса и готовила новый сюрприз. Утренний.