Дверной звонок разорвал тишину воскресного вечера. Я не ждала никого. Настя, моя дочь, уехала с классом на два дня в музейный поход. В квартире пахло свежей краской — я наконец-то перекрасила коридор, который он когда-то запретил трогать, говоря, что и так сойдет.
Звонок повторился. Настойчиво. Не гости. У гостей есть телефон. Я подошла к глазку.
За дверью стоял он. Сергей. Три года не виделись. В руках у него были розы, те самые, бордовые, которые он раньше никогда не покупал, считая слишком пафосными. Лицо было бледным, под глазами — синяки усталости. Он выглядел постаревшим на все десять лет.
Я не открыла. Стояла, прислонившись лбом к холодной двери, и слушала, как бьется сердце. Ровно, спокойно. Странно. Думала, будет колотиться.
— Лена, — голос за дверью был глухим, сдавленным. — Лена, я знаю, ты там. Пожалуйста. Мне нужно поговорить.
Я отвела взгляд от глазка и посмотрела на прихожую. Мою прихожую. Ключи висели на крючке в виде кошки, который мы с Настей купили на ярмарке. На полке лежали счета на мое имя. Евгения Леонидовна Соколова. Шесть лет я была Соколовой. Три года — снова Крыловой. На работу — ветеринарной клинике — меня так и звали, Крылова. Все привыкли.
— Уходи, Сергей, — сказала я ровно. Голос не дрогнул.
— Я не уйду. Я буду стоять тут до утра. Пока ты не выслушаешь.
Я вздохнула. Повернула ключ и открыла дверь, не снимая цепочки. Щель в десять сантиметров. Достаточно.
Он увидел меня, и его лицо исказилось чем-то вроде надежды. Приблизился.
— Не подходи, — я уперлась ногой в дверь. — Говори отсюда.
— Лена... Я... Я был слепым. Идиотом. Она... все оказалось не так. Я разрушил всё.
Он говорил, а я смотрела на него и думала о том, как три года назад, на этом же самом пороге, он кричал, что я — временная замена. Пока не встретил настоящую любовь. Тогда его лицо было красивым и злым. Теперь оно было помятым и жалким. Мне не было ни радости, ни жалости. Была усталость. Как после долгой, тяжелой дороги.
— Ты меня слышишь? — он умоляюще смотрел в щель.
— Слышу. А теперь можешь идти.
— Лена, прости! Давай начнем все сначала. Я всё осознал. Настю... как она? Я могу...
— Нет, — перебила я. — Не можешь. И прощения не будет. Ты знаешь почему? Не потому, что ты ушел. А потому, что когда ты ушел, я наконец-то увидела, как живу без тебя. И мне понравилось. До свидания, Сергей.
Я закрыла дверь. Повернула ключ. Слышала, как он что-то еще крикнул, как кулак глухо стукнул по дереву. Потом — тишина.
Я вернулась в комнату, села на диван, взяла в руки вязание — свитер для Насти, почти готов. Петли скользили спицами, знакомо, успокаивающе. За окном спускались сумерки.
Так оно и началось. Не с его возвращения. А с того крика три года назад.
Тот день был душным, июльским. Я пришла с работы, сняла туфли — на пятках мозоли, целый день на ногах, прием, уколы, стрижка когтей у нервного спаниеля. В холодильнике — пусто. Нужно зайти в магазин.
Сергей сидел на кухне, смотрел в ноутбук. Не обернулся.
— Привет. Как день? — спросила я, наливая воду.
— Нормально, — буркнул он. Потом закрыл крышку ноутбука и посмотрел на меня. Взгляд был странным, отстраненным. — Нужно поговорить.
— Я слушаю.
Он встал, прошелся по кухне. Потом остановился напротив, сложил руки на груди.
— Я ухожу, Лена.
Сначала я не поняла. «Ухожу» куда? В командировку? Он и раньше уезжал.
— Надолго?
— Насовсем, — он сказал это так спокойно, будто объявлял о ремонте в ванной. — Я встретил другую женщину. Это... серьезно.
Во рту пересохло. Я поставила стакан на стол, стараясь не уронить.
— Что значит «другая»? Кто?
— Не важно кто. Важно, что с ней я чувствую то, чего не было с тобой никогда. Ты была... ну, хорошим вариантом. Удобным. Тихой. А она... Она другая. Я проснулся.
Он говорил, а слова как будто пролетали мимо, не задерживаясь в сознании. Хороший вариант. Удобный. Тихой.
— А Настя? — спросила я, и голос прозвучал чужой, сдавленный.
— Настя — моя дочь. Я буду ее видеть. Но жить я буду не здесь.
Потом он сказал ту самую фразу. Ту, которая потом три года отзывалась эхом в самой тихой тишине.
— Не принимай близко к сердцу. Ты всего лишь временная замена, пока я не нашел настоящее.
Он повернулся и пошел в спальню. Я слышала, как открывается шкаф, как бросают в сумку вещи. Я стояла на кухне, смотрела на пятно от воды на столе и думала, что сейчас должна что-то сделать. Заплакать. Закричать. Выгнать его. Что-то.
Но я просто стояла. Потому что за десять лет отношений и шесть лет брака я научилась не мешать ему, когда он что-то решил. Я была тихой. Удобной. Временной заменой.
Он вышел с сумкой, прошел мимо, не глядя. Дверь захлопнулась.
Я села на пол. Прижалась спиной к холодильнику. И просидела так, пока не стемнело, пока не зазвонил телефон — мама Настиной подружки спрашивала, во сколько завтра на тренировку. Я ответила что-то связное, сказала «спасибо, все хорошо». Повесила трубку.
Потом встала, умылась холодной водой, посмотрела в зеркало. Женщина с бледным лицом и пустыми глазами. Временная замена.
«Ну что ж, — подумала я про ту женщину в зеркале. — С заменой покончено. Пора становиться основной версией».
Но я тогда еще не знала, сколько времени и сил на это уйдет. И что по пути столько всего пойдет не по плану.
***
Мы познакомились, когда мне было двадцать восемь, а ему — тридцать. Он привел на прием своего старого пса, двортерьера Боню. Пес боялся всего, дрожал. Сергей говорил с ним мягко, терпеливо уговаривал. Мне понравилось, как он с ним обращается. Потом он стал заходить просто так — купить витамины, спросить совета. Пригласил на кофе.
Он был красивым, уверенным в себе. Инженер на заводе, неплохо зарабатывал. Говорил, что хочет семью, тихий дом. Я тогда работала ассистентом ветеринара за тридцать тысяч, снимала комнату. Он казался скалой, надежностью. Моей маме, вечной труженице-швее, он нравился: «Серьезный человек, за ним как за каменной стеной».
Стена оказалась с секретными ходами. Сначала — мелкие провалы. Обещал помочь с переездом в его квартиру — исчез на весь день, сказал, «срочная работа». Я таскала коробки одна. Потом — критика. «Ты слишком тихо говоришь», «Почему всегда такая серая? Оденься ярче», «Может, сменишь работу? Зарплата смешная». Я старалась: покупала яркие шарфы, говорила громче, записалась на курсы повышения квалификации. Стала ветеринарным фельдшером. Зарплата выросла до сорока.
Потом родилась Настя. Я ушла в декрет, он говорил: «Сиди дома, занимайся ребенком, я обеспечу». Обеспечивал. Давал денег на продукты, на вещи для Насти. Но каждую копейку нужно было отчитаться. Чек, сумма, назначение. Раз в месяц — «финансовый разбор». Я чувствовала себя не женой, а нерадивым подчиненным.
— Ты даже с ребенком сидишь не так, — говорил он, видя, как я укачиваю Настю. — Моя мама говорила, детей нужно держать строже.
Его мама, Валентина Петровна, жила в соседнем городе, но присутствовала в каждом разговоре. Ее мнение было законом. Она не одобряла мою работу («вся в грязи и шерсти»), моих друзей («ненадежные»), мой характер («слабый»). Сергей всегда соглашался: «Мама плохого не посоветует».
Я пыталась говорить. Однажды, когда Насте было два года, я сказала, что устала, что хочу выйти на работу хотя бы на полдня.
— На что тебе работа? — удивился он. — Деньги даю. Дом в порядке. Чего тебе не хватает?
— Мне не хватает... себя, — рискнула я сказать.
Он рассмеялся. Искренне, весело.
— Себя? О чем ты? Ты — жена и мать. Вот твое «я». Не выдумывай глупостей.
Я замолчала. Загнала это «себя» куда-то глубоко внутрь. Стала еще тише. Еще удобнее.
Но трещины росли. Он все чаще задерживался, говорил о «новом проекте». Перестал интересоваться моими делами. Целовал в лоб, как сестру. А я... я была слишком уставшей, чтобы копаться. У меня была Настя, дом, его бесконечные поручения — оплатить, заказать, отвезти. Я думала, это просто кризис, бывает. Пройдет.
За год до его ухода я нашла в кармане его куртки чек из ювелирного магазина. Серьги. Дорогие. У меня день рождения был через месяц. Я обрадовалась — значит, помнит, любит. На день рождения он подарил мне фен. Новый, хороший. «Старый уже шумит», — сказал он. Про серьги я так и не спросила. Подумала, может, копит на что-то большее.
Теперь я понимаю: он тогда уже встречался с ней. Ольгой. Молодой дизайнер, как я потом узнала. Я видела ее фото — яркая, смеющаяся, с дерзким взглядом. Полная моя противоположность.
В тот вечер, когда он ушел, после того как дверь закрылась, я позвонила своей единственной подруге, Кате. Мы дружили со школы.
— Кать, — сказала я, и голос наконец сломался. — Он ушел.
Катя примчалась через двадцать минут. Застала меня все на том же полу. Обняла, не спрашивая. Потом вскипятила чай, усадила меня за стол.
— Рассказывай.
Я рассказала. Про «временную замену». Про другую.
— Тварь, — выдохнула Катя. — Ну и черт с ним. Выпьем.
— У меня Настя спит.
— Выпьем чаю. Крепкого. И слушай меня внимательно. Ты теперь будешь делать все, как я скажу. Первое: завтра же идешь к юристу. Я дам тебе контакты. Второе: никаких звонков ему, никаких «давай поговорим». Он сделал выбор. Твой выбор — выжить и стать счастливой. Без него.
Она говорила это с такой уверенностью, как будто все это было просто. Как будто достаточно захотеть. Я смотрела на нее и верила. Потому что верить было больше не во что.
На следующий день я отправила Настю к маме, сказала, что папа в командировке, а мне нужно немного отдохнуть. Сама пошла к юристу, знакомому Кати.
Адвокат, женщина лет пятидесяти, выслушала меня, просмотрела документы на квартиру (она была в ипотеке, оформлена на Сергея, но выплачивали мы вместе), спросила о его доходах.
— Сложно, — сказала она честно. — Квартира оформлена на него. Выплаты шли с общего счета, но он может сказать, что это были его деньги. Нужны доказательства ваших вложений. Чеки, расписки, свидетельства.
Чеков у меня не было. Я платила наличными, картой, как придется. Расписок — тем более.
— Алименты на ребенка вы получите. Это гарантировано. А вот на раздел имущества... Нужно готовиться к борьбе. И к расходам. Мои услуги — от тридцати тысяч. Плюс судебные издержки.
У меня на счету было восемнадцать тысяч. Накопленные потихоньку из тех денег, что он давал на «мелочи». Я откладывала по тысяче в месяц, мечтая однажды съездить с Настей к морю.
— Я... подумаю, — сказала я.
— Желательно быстро. Пока он не подал на развод первым и не выставил условия.
Я вышла из офиса и поняла, что мой план «встать и зажить счастливо» трещит по швам в первый же день. Некуда идти. Нет денег на адвоката. Нет доказательств. Есть только я, пятилетняя дочь и работа с зарплатой в сорок тысяч, которой едва хватит на съемную однушку где-нибудь на окраине.
Ветер дул с реки, холодный, несмотря на июль. Я закуталась в куртку, которую когда-то выбрал Сергей («Серая. Солидно»), и пошла куда-то, не видя дороги.
Первое, что пошло не по плану, случилось на следующий же день. План был простой: пойти на работу, взять дополнительные смены, копить. Но жизнь внесла коррективы.
***
На работу я пришла с опухшими глазами, но с твердым намерением держаться. Главный врач клиники, Анна Викторовна, женщина строгая, но справедливая, сразу заметила, что что-то не так.
— Лена, в мой кабинет.
Я рассказала. Кратко, без эмоций. Анна Викторовна слушала, не перебивая.
— Понятно, — сказала она, когда я закончила. — Смотри. У меня есть для тебя предложение. Старшая медсестра в стационарном отделе уходит в декрет через месяц. Работа тяжелая, но зарплата — шестьдесят. Плюс ночные дежурства — надбавки. Хочешь попробовать? Месяц поработаешь дублером, посмотрим.
Я онемела. Шестьдесят тысяч. Это был шанс.
— Хочу. Спасибо.
— Не благодари. Ты хороший специалист, просто тихоня. На этой должности тихоням не место. Придется стать громче. И учиться быстро. Готова?
Я кивнула. Не была готова. Но другого выхода не было.
Тот месяц стал адом. Я совмещала свои обычные смены с обучением в стационаре: ведение документации, распределение обязанностей между младшим персоналом, сложные процедуры, общение с владельцами животных, часто — истеричными или агрессивными. Я приходила домой, где меня ждала Настя (мама помогала, но ей самой было нелегко), готовила ужин, укладывала дочь и садилась учить инструкции, протоколы. Спала по четыре часа.
Сергей позвонил через неделю. Один раз. Спросил, как Настя. Потом сказал:
— Насчет квартиры. Я подам на развод. Квартира моя, ипотека на меня. Ты можешь пожить там, пока не найдешь что-то, но через полгода я планирую продавать. Настя, конечно, может оставаться с тобой, но я хочу видеть ее каждые выходные.
Голос был деловым, без эмоций.
— Мы платили ипотеку вместе, — сказала я.
— Доказательства есть? — спросил он. — Думаю, нет. Не усложняй. Ты и так получишь алименты. Хватит на съем.
Он положил трубку. Я сидела с телефоном в руке и смотрела в стену. Не усложняй. Временная замена не должна усложнять.
Этот звонок стал той самой последней соломинкой. Но не в смысле, что «что-то во мне щелкнуло». Нет. Просто в тот момент я поняла, что ждать неоткуда. Ни справедливости, ни помощи, ни раскаяния. Есть только я, эта работа и необходимость обеспечить дочери крышу над головой. Не временную. Постоянную.
Я пошла к Анне Викторовне и попросила все возможные ночные дежурства на следующий месяц. Она подняла бровь.
— Ты с ума сошла? Тебе еще ребенка поднимать.
— Мне нужно много денег. Очень быстро.
Она вздохнула, но составила график. Я работала сутки через двое. Ночью, когда в стационаре было тихо, я не спала — училась на онлайн-курсах по управлению малым бизнесом. У меня появилась безумная идея, и она требовала знаний.
Катя помогала с Настей, моя мама подключалась, когда могла. Дочь спрашивала про папу. Я говорила, что он в долгой командировке. Она верила. Дети верят.
Через два месяца я подошла к Анне Викторовне с бизнес-планом. Набросанным от руки в тетради.
— Я хочу открыть свой кабинет груминга, — сказала я. — Небольшой. При клинике. Аренда подсобки. Я знаю, у нас много клиентов, которым некуда деться с собаками на стрижку. Я буду работать вечерами и в выходные. Первые полгода — за процент от прибыли клинике. Потом — фиксированная аренда.
Анна Викторовна долго смотрела на меня, потом на план.
— Ты все просчитала? Оборудование, расходники?
— Примерно. Нужен стартовый капитал. Сто тысяч. У меня есть... сорок. Я накоплю еще через два месяца.
— А если не получится?
— Тогда буду еще пять лет выплачивать кредит, — честно сказала я. — Но это лучше, чем пять лет выплачивать чужую ипотеку, в которой у меня нет прав.
Она улыбнулась. Впервые за время нашего знакомства.
— Ладно. Помогу. Я внесу недостающие шестьдесят как партнер. На полгода. Потом ты выкупишь мою долю. Договорились?
Я могла только кивнуть. У меня перехватило дыхание.
Так начался мой бизнес. Кабинет был размером со шкаф. Я купила подержанную гидравлическую стол-ванну, б/у сушилку, набор инструментов. Работала после своих смен, по ночам, мыла, стригла, вычесывала. Первые клиенты пошли по рекомендации от клиники. Потом — сарафанное радио. Через три месяца я вышла в ноль. Через полгода — стала получать стабильную прибыль, около тридцати тысяч в месяц сверх зарплаты. Я выплатила Анне Викторовне ее долю. Кабинет стал моим.
Именно тогда, когда все, наконец, начало налаживаться, случилось второе «не по плану». Сергей узнал про мой кабинет. Узнал, что я не просто выживаю, а начинаю крепко стоять на ногах. И это его, похоже, взбесило.
Он прислал сообщение: «Слышал, открыла салон. Поздравляю. Учти, доходы от бизнеса — тоже общее имущество, подлежащее разделу. Подумай об этом».
Это была ложь. Бизнес был открыт после нашего расставания, на мои личные накопления и заем у работодателя. Но он собирался использовать это как угрозу, как рычаг давления.
А потом пришла повестка в суд. Он подал на развод. И потребовал определить порядок общения с Настей: каждые выходные, плюс половина каникул. И — что было хуже всего — в качестве места жительства ребенка он указал свою новую квартиру. Ту самую, где жила теперь Ольга. Он собирался бороться за то, чтобы Настя жила с ним. Потому что у него, как он написал в иске, «более стабильное материальное положение и комфортные жилищные условия».
У меня не было денег на хорошего адвоката. Только на того, что вел дела по пособиям. Катя предлагала занять, но суммы нужны были космические. Я снова оказалась в тупике.
И тогда помощь пришла оттуда, откуда я не ждала совсем.
***
Я сидела на кухне и разглядывала повестку, когда раздался звонок в дверь. Не Сергей. Стояла Валентина Петровна, моя бывшая свекровь.
Мы не виделись с самого разрыва. Она, по слухам, была не в восторге от Ольги, но своего сына поддерживала всегда.
— Можно? — спросила она сухо.
Я впустила. Она прошла на кухню, села, огляделась. Квартира была скромной, но уютной. Моей.
— Чай? — предложила я из вежливости.
— Не надо. Я ненадолго. Мне... нужно кое-что тебе сказать. И отдать.
Она достала из сумки толстую папку, положила на стол.
— Это копии. Оригиналы у моего адвоката.
— Что это? — спросила я.
— Доказательства. Что квартира здесь оплачена и твоими деньгами тоже. Выписки со старого счета Сергея. Куда ты переводила деньги на ипотеку со своей карты. Распечатки. За три года. Есть расписка, что ты отдала ему сто тысяч на первоначальный взнос от продажи твоей бабушкиной комнаты. Подписанная им.
Я онемела.
— Зачем? Почему вы...?
Валентина Петровна сжала губы. Выглядела она постаревшей и очень уставшей.
— Потому что я была такой же, как ты. Терпела, молчала, думала — так надо. Мой муж, отец Сергея, бросил нас, когда сыну было десять. Сказал, что я — скучная тетка, и он встретил любовь. Ушел. Потом вернулся, когда та «любовь» его кинула. Я взяла. Простила. Думала, для сына. А в итоге... я вырастила сына, который считает, что женщины — это что-то временное, пока не найдешь получше. Который так же, как его отец, может выбросить человека, как использованную вещь.
Она посмотрела на меня прямым, тяжелым взглядом.
— Я не защищала тебя тогда. Считала, ты слабая, не пара моему сыну. Но я видела, как ты поднялась одна. Как борешься за дочь. Ольга... та уже ушла от него. Месяц назад. Оказалось, не только он умеет находить «настоящее». Она нашла кого-то побогаче. Сергей теперь один. И злой. И он хочет забрать у тебя все, чтобы доказать... не знаю кому... что он все еще что-то значит.
Она встала.
— Эти бумаги дадут тебе право на половину квартиры в суде. И снимут его аргумент про «стабильность». Ты сможешь остаться здесь. С Настей. Используй их.
— Почему вы делаете это? Против своего сына?
Она улыбнулась горько.
— Не против сына. Против той ошибки, которую я совершила много лет назад, простив его отца. Может, если я сейчас поступлю правильно, хоть что-то исправлю. Для тебя. Для Насти. Чтобы она не думала, что так можно.
Она ушла. Я сидела над папкой, не веря своему счастью. Ключ. Ключ ко всему.
Суд был через месяц. Я нашла адвоката, уже увереннее, на первые деньги от кабинета. Мы подготовились.
Зал суда. Сергей пришел один. Выглядел натянутым, злым. Он был уверен в победе.
Судья заслушала требования. Его речь была гладкой: он — кормилец, у него новая хорошая квартира, у матери ребенка — неустроенность, маленький бизнес, который может прогореть.
Потом слово дали моему адвокату. Она попросила приобщить к делу новые доказательства. Папку. Стала зачитывать: выписки, суммы, расписка. Лицо Сергея начало меняться. От уверенности к недоумению, потом к злобе.
— Это что? Откуда? — перебил он.
— Источник не важен. Документы подлинные, заверены, — холодно сказала адвокат. — Они доказывают, что моя клиента внесла значительный вклад в приобретение и погашение ипотеки квартиры, которую г-н Соколов считает своей исключительной собственностью. Согласно Семейному кодексу...
Он не слушал. Он смотрел на меня. Взгляд был таким же, как три года назад — полным презрения.
— Ты... ты что, с моей матерью сговорилась? — прошипел он так, что судья сделала замечание.
Я не отвечала. Смотрела перед собой.
Обсуждение имущества отложили. Перешли к вопросу о детях. Его адвокат настаивал на своем варианте.
Мой адвокат попросила слово.
— Ваша честь, у меня есть еще один документ для приобщения. Характеристика с места работы моего клиента. И... заключение психолога по результатам беседы с ребенком.
Это было нашим тайным оружием. Я, с большим трудом, нашла деньги на несколько сеансов с детским психологом для Насти. Чтобы помочь ей пережить развод. Психолог, по моей просьбе, поговорила с Настей о папе, о его новых встречах. Настя, доверяя доктору, рассказала, что папа на выходных часто оставляет ее с «тетей Олей», а сам уезжает, что она скучает по маме, что «тетя Оля» кричала на папу, и ей было страшно.
Заключение психолога было осторожным, но четким: частые смены обстановки, конфликтная атмосфера в доме отца не способствуют стабильному эмоциональному состоянию ребенка. Рекомендовано проживание с матерью при стабильном графике встреч с отцом.
Когда адвокат зачитывал выдержки, Сергей вскочил.
— Это клевета! Она наговорила! Ребенка натренировала!
— Г-н Соколов, успокойтесь, — строго сказала судья. — Или я удалю вас из зала.
Он сел, побагровев.
Судья удалилась для принятия решения. Мы ждали в коридоре. Он стоял в другом конце, курил, не глядя в мою сторону.
Через час нас позвали.
Решение. Настя остается проживать со мной. Сергею — встречи каждую вторую и четвертую субботу месяца с ночевкой, плюс половина летних каникул. Квартира признается совместно нажитым имуществом. Поскольку она является единственным жильем для несовершеннолетнего ребенка, она остается за мной. Я обязана выплатить Сергею половину оценочной стоимости за вычетом остатка ипотеки. Срок — три года.
Я вышла из здания суда. Было солнечно. Я стояла на ступеньках, и меня слегка качало от облегчения. Позади был адвокат, что-то говорила, поздравляла. Я кивала.
Сергей вышел следом. Остановился рядом. Не смотрел на меня.
— Довольна? — сказал он хрипло. — Отобрала у меня дочь. Квартиру. С матерью против меня... Молодец.
Я повернулась к нему. Впервые за три года посмотрела прямо, не отводя глаз.
— Я ничего не отбирала, Сергей. Я просто перестала отдавать то, что всегда было моим. Свою жизнь. Достоинство. Будущее моей дочери. Ты отдал это сам. Когда решил, что я — временная замена. Замена кончилась.
Он сжал кулаки. Казалось, сейчас взорвется. Но не взорвался. Выдохнул. Его плечи ссутулились.
— А эта... Ольга. Ушла. Оказалось, я и для нее был временным вариантом. Ирония, да?
Мне нечего было сказать. Ни «жалею», ни «так тебе и надо». Просто стояла.
— Ладно, — буркнул он. — Ты выиграла. Наслаждайся.
Он развернулся и ушел. Я смотрела ему вслед. Не было триумфа. Была пустота. Как после долгой, изматывающей битвы, где победитель слишком устал, чтобы радоваться.
***
Прошло еще три года. Тот самый срок, что дал суд на выплату Сергею.
Эти годы были не легче первых. Работа на двух работах, кредиты, постоянная усталость. Бизнес рос медленно, но верно. Я наняла помощницу, девочку-студентку. Кабинет груминга превратился в небольшую, но известную в районе студию. Зарплата старшей медсестры выросла до семидесяти. Я выплатила последний транш Сергею полгода назад. Квартира теперь полностью моя. Ипотека закрыта.
Настя выросла. Ей девять. Она ходит в школу, на танцы. Видится с отцом по графику. Отношения у них сложные. Она его любит, но побаивается его резких перепадов настроения. После того как Ольга ушла, он так и не женился снова. Работает, живет один. Иногда, когда приводит Настю, пытается заговорить со мной о прошлом, о том, как все было глупо. Я вежливо отделаюсь: «Да, было». И закрываю дверь.
А потом был тот самый вечер. С букетом и слезами у двери.
После того как я не впустила его, он ушел. Не звонил. Настя, вернувшись из похода, спросила: «Мама, папа приходил? Я в лифте видела лепестки роз». Я сказала, что приходил, хотел поговорить, но ему нужно было уехать.
Она посмотрела на меня своими взрослыми глазами и просто сказала: «Понятно». Больше не спрашивала.
Сегодня суббота. Утро. Настя еще спит. Я варю кофе, смотрю в окно. На столе лежит каталог профессионального оборудования для груминга. Я собираюсь расширяться, арендовать помещение побольше. Нужен бизнес-план, возможно, еще один кредит. Страшно. Но уже не так, как было страшно тогда, на кухне, у холодильника.
Я не стала счастливой сказочной принцессой. У меня есть морщины от недосыпа, седина в висках, ипотека сменилась кредитом на оборудование. Иногда по ночам просыпаюсь от тревоги, что все рухнет. Иногда чувствую одиночество.
Но у меня есть я. Та, которая может сама принимать решения. Которая не боится сказать «нет». Которая построила свой маленький, шаткий, но свой мир. У меня есть дочь, которая видит не жертву, а маму, которая может все. У меня есть ключи от своей квартиры. И своя жизнь. Не временная. Основная.
Я наливаю кофе в свою любимую кружку, ту, что Настя слепила мне в гончарной мастерстве. Кривую, несуразную, самую красивую на свете.
За окном поет птица. Начинается новый день. Мой день.
Я сажусь за стол, открываю каталог и начинаю читать.
