Марина ненавидела деревню. Ненавидела запах печного дыма, липкую грязь, которая мгновенно убивала её дорогие итальянские сапоги, и эту оглушающую, давящую тишину.
Ей было тридцать восемь. Она — финансовый директор крупного холдинга. Её жизнь — это графики, дедлайны, стерильный офис в Москва-Сити и идеальный эспрессо по утрам.
А сейчас она стояла посреди заросшего двора в богом забытой деревне Заречье и смотрела на покосившийся дом своего отца.
Отца она не видела десять лет. С тех пор, как он, бывший военный, вдруг решил "уйти в отшельники", бросил город и уехал сюда. Марина тогда кричала, что он эгоист. Он молчал. Так они и расстались.
И вот теперь — телеграмма. "Сердце. Похороны в четверг".
Марина приехала только с одной целью: быстро все оформить, дом продать (хоть за копейки), вещи сжечь и забыть. Она очень спешила. У неё в понедельник совет директоров.
— Ну, принимай хозяйство, Мариночка, — соседка, баба Шура, вытирая глаза кончиком платка, протянула ей связку ключей. — Хороший был мужик Федор. Нелюдимый только. Всё с ним разговаривал...
— С кем? — холодно спросила Марина, брезгливо беря липкие ключи.
— Да с Громом. Вон он, горемыка.
Баба Шура кивнула в глубину двора.
Там, у старого сарая, на толстой ржавой цепи сидело чудовище. Огромный, лохматый алабай грязно-белого цвета. Он не лаял. Он лежал, положив огромную голову на лапы, и смотрел на Марину тяжелым, немигающим взглядом.
— Господи, — выдохнула Марина. — Что это?
— Собака Федора. Он его щенком подобрал. Любил страшно. Говорил: "Это, Шура, мой единственный друг".
Марина поморщилась. "Единственный друг". А дочь, значит, не в счет.
— И что мне с ним делать? — спросила она, доставая телефон. Связи почти не было. — В машину он не влезет. Да и не нужен мне этот монстр в пентхаусе.
— Так это... — баба Шура растерялась. — Забрать бы надо. Он же живой. Тоскует он. Три дня не ест, как Федора увезли.
— Я не могу его забрать. У меня работа, командировки. Я найду приют. Или... — она запнулась, встретившись взглядом с собакой. В глазах пса не было агрессии. Была какая-то вековая, свинцовая тоска. — Или ветеринара вызову. Пусть усыпят. Он старый уже, наверное. Зачем мучить?
Баба Шура отшатнулась, как от прокаженной.
— Грех это, Марина. Федор бы не простил.
— Федора здесь нет! — рявкнула Марина, чувствуя, как внутри закипает привычная офисная ярость. — А есть я, и у меня нет времени на сентиментальность!
Она решительно шагнула к дому.
План был прост: переночевать (на улице начиналась метель, ехать в ночь по размытой дороге было опасно), утром вызвать риелтора и службу отлова, и уехать. Навсегда.
Марина вошла в дом, пахнущий старостью и травами. Она не знала, что старая "Тойота" во дворе не заведется утром из-за мороза. И что метель, которая начинала выть в трубе, отрежет это "Заречье" от мира на три долгих дня.
Она осталась одна. В холодном доме. С вещами человека, которого она считала чужим, и с огромным зверем во дворе, который, казалось, видел её насквозь...
Первая ночь была кошмарной. Ветер выл так, что казалось, крыша вот-вот улетит. Марине было холодно. Камин она растопить не смогла — только надымила. Пришлось спать в шубе, укрывшись колючим пледом.
Сквозь вой ветра она слышала звон цепи. Гром не спал. Он ходил по кругу. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Как маятник.
Утром Марина обнаружила, что машину замело по крышу, а телефон показывает "Нет сети".
— Прекрасно, — сказала она в пустоту. — Просто великолепно.
От нечего делать она начала рыться в шкафах. Искала документы на дом, а нашла старую, потрепанную тетрадь.
На обложке почерком отца было выведено: "Маришке. Когда-нибудь".
Руки у Марины дрогнули. Она села в старое кресло у окна.
"15 октября.
Сегодня Гром порвал цепь. Бегал за ним по всему лесу. Нашел. Сидел у реки, выл. Глупый пес. Думает, я его брошу. А я не брошу. Мы с ним похожи. Оба никому не нужны.
Маришка снова не позвонила. У неё день рождения сегодня. Я купил открытку, но не отправил. Боюсь. Она теперь важная, городская. Скажет: зачем ты, папа, лезешь со своей деревней..."
Марина перевернула страницу. Сердце начало стучать где-то в горле.
"3 декабря.
Смотрел телевизор. Показывали её компанию. Мельком увидел её лицо. Уставшая. Глаза жесткие, как у волка. Эх, дочка... Загнала ты себя. Я ведь почему уехал? Чтобы тебе не мешать. Ты стеснялась меня перед своими друзьями. Я же простой, сапог армейский. А Гром меня не стесняется. Он меня просто любит. Жаль, что собаки живут меньше людей..."
Марина читала, и строчки расплывались. Она вспомнила тот день, когда он уезжал. Она действительно тогда сказала подруге по телефону: "Ну наконец-то свалил, хоть позорить не будет своим "Жигулем"". Отец тогда стоял в дверях. Он слышал.
Она захлопнула тетрадь. Ей стало душно.
Надо выйти. На воздух.
Она вышла на крыльцо. Метель стихла, но сугробы были по пояс.
Гром лежал у будки. Его почти полностью занесло снегом. Он был похож на белый сугроб.
При виде Марины он приподнял голову.
— Эй... — тихо позвала она. — Ты живой там?
Пес не шевелился.
Марина вспомнила слова бабы Шуры: "Три дня не ест".
Она вернулась в дом, нашла в холодильнике кусок колбасы. Не себе — она кусок в горло не могла запихнуть.
Вышла. Подошла ближе, утопая в снегу. Страшно было до жути. Это же машина для убийства, а не собака.
— На, — она бросила колбасу в снег перед ним.
Гром понюхал колбасу. Потом посмотрел на Марину. И отвернулся.
Он не принял подачку.
— Ну и сдыхай! — крикнула Марина, чувствуя, как по щекам текут злые слезы. — Гордый какой! Весь в хозяина!
Она хотела уйти, но вдруг заметила, что пес дрожит. Мелкой, противной дрожью. Он замерзал.
Алабаи живут на улице, знала она. Но этот... этот, кажется, решил умереть вместе с хозяином. Просто лечь и не встать.
— Идиот, — прошептала Марина.
Она вернулась в дом, схватила старое пальто отца, висевшее на гвозде. Оно пахло табаком и им. Этим жутким, родным запахом детства.
Выбежала во двор.
Подошла к псу вплотную.
— Не смей меня кусать, — приказала она дрожащим голосом. — Я твое начальство.
Она накрыла огромную спину собаки пальто. Подоткнула края.
Гром замер. Он перестал дрожать. Повернул массивную голову и вдруг лизнул её руку. Шершавым, горячим языком.
Марина одернула руку, как от огня. И побежала в дом, рыдая в голос, размазывая тушь по лицу. Железная леди рассыпалась на куски...
На третью ночь, когда метель окончательно стихла и над деревней повисла ледяная луна, Марина проснулась от рычания.
Оно доносилось не с улицы. Оно было прямо под окном.
Глухое, утробное, страшное.
А потом она услышала звон разбитого стекла. Кто-то лез в дом с веранды.
Мародеры. Узнали, что старик умер, а в доме городская фифа. Легкая добыча.
Марина вскочила, судорожно ища в темноте хоть какое-то оружие. Под руку попалась тяжелая кочерга.
Она забилась в угол комнаты, слыша тяжелые шаги в коридоре.
— Эй, краля! — пьяный голос. — Выходи, не бойся. Мы только золото проверим!
Их было двое. Местные алкаши, но с ножами. Дверь в комнату распахнулась.
— О, какая цаца, — ухмыльнулся один, светя фонариком ей в лицо.
Марина замахнулась кочергой, но мужик легко перехватил её руку.
— Тихо, тихо... Не шали.
И в этот момент двор взорвался ревом.
Не лаем — ревом.
Зазвенела цепь — на пределе натяжения. Дзынь!
Звук лопнувшего металла был громче выстрела.
Гром, который три дня лежал умирающим сугробом, услышал чужой запах в доме хозяина. И порвал цепь.
Через секунду огромная белая туша влетела в разбитое окно веранды, сметая рамы.
Это было не животное. Это была стихия.
Гром ворвался в комнату молнией. Первый мужик даже не успел вскрикнуть — пес сбил его с ног ударом груди, прижав к полу.
Второй, тот, что держал Марину, заорал от ужаса и бросился к двери. Гром не стал его преследовать. Он стоял над первым, оскалив пасть размером с ведро, и рычал так, что в серванте дребезжала посуда.
Мужик под ним лежал, боясь дышать.
— Вон! — вдруг закричала Марина. — Пошли вон отсюда!
Гром повернул к ней голову. В его глазах больше не было тоски. Был холодный огонь ярости и... вопроса. "Отпускать?"
— Фу! Гром, фу! Отпусти! — скомандовала она, сама не зная откуда взявшимся командирским басом отца.
Пес послушался. Он отступил на шаг, но не сводил глаз с гостя.
Мужик вскочил и, спотыкаясь, вылетел в окно вслед за подельником.
В комнате повисла тишина.
Марина сползла по стене на пол. Её трясло. Кочерга выпала из рук.
Гром тяжело дышал, стоя посреди комнаты. С его шкуры капала талая вода.
Он посмотрел на Марину. Сделал шаг. Еще один.
Подошел вплотную.
И, тяжело вздохнув, опустил огромную лобастую голову ей на колени.
Марина замерла. Потом медленно, неуверенно положила руки на его шею. Зарылась пальцами в густую, жесткую шерсть.
— Ты... — прошептала она. — Ты меня спас. Папин друг.
Пес прижался к ней всем весом. Он был теплый. Живой. И он пах так же, как то старое пальто. Отцом. Защитой. Домом.
Марина обняла его за шею и впервые за десять лет почувствовала, что она не одна.
Эпилог. Дорога домой
Трактор расчистил дорогу только к обеду следующего дня.
Следом приехал эвакуатор для "Тойоты".
Марина вышла на крыльцо. Она была в той же дорогой шубе, но без макияжа, с небрежно собранными в пучок волосами.
Она заперла дом. Ключи положила в карман. Продавать она его не будет. Пусть стоит. Может, летом приедет... в отпуск.
Она подошла к своему огромному черному джипу, который уже урчал прогретым мотором.
Открыла заднюю дверь.
— Гром! Место! — скомандовала она.
Огромный белый пес, сидевший у крыльца, легко, одним прыжком, запрыгнул на бежевое кожаное сиденье "Land Cruiser". Он тут же по-хозяйски положил грязные лапы на подлокотник и посмотрел в окно.
Ему было всё равно, куда ехать. Лишь бы с ней.
Баба Шура, наблюдавшая за этим от калитки, перекрестилась.
— Ну, слава те Господи. Признал.
Марина села за руль. Посмотрела в зеркало заднего вида. Гром встретился с ней взглядом и, кажется, впервые за все это время чуть-чуть, самым кончиком хвоста, вильнул.
— Поехали домой, Гром, — сказала Марина, включая передачу. — В Москве, конечно, тесновато, но парк рядом есть. Прорвемся.
Она нажала на газ. Машина тронулась, увозя из заснеженной деревни двух сирот, которые нашли друг друга, чтобы больше никогда не быть "на цепи" своего одиночества.