Ключ повернулся в замке с тем противным скрипом, который Лидия так и не научилась не замечать за пять лет. Она толкнула дверь плечом — та поддалась неохотно, цепляясь за вздувшийся линолеум. В прихожей пахло застоявшимся супом и чем-то кислым, что, вероятно, исходило от горы немытой обуви у порога.
— Приехала, значит, — донёсся из глубины квартиры голос Геннадия Петровича. Не вопрос, а констатация факта. Будто он фиксировал прибытие товара на склад.
Лидия скинула туфли, растирая ноющие пальцы. Целый день на ногах в салоне красоты, где она работала администратором, плюс полчаса в давке маршрутки. Хотелось одного — дойти до дивана, рухнуть и хоть десять минут полежать в тишине. Но она знала: тишины не будет.
Она прошла на кухню. Геннадий Петрович сидел за столом в своей неизменной позе: спина прямая, руки сложены перед собой, взгляд тяжёлый. Перед ним лежала толстая амбарная книга — он называл её "домовой книгой" — и калькулятор советских времён с пожелтевшими кнопками.
— Добрый вечер, Геннадий Петрович, — выдавила Лидия, стараясь звучать нейтрально.
— Добрый, — кивнул он, не отрывая взгляда от книги. — Глеб ещё не пришёл?
— Нет. У него смена до девяти.
— Понятно. Значит, поговорим вдвоём.
У Лидии внутри всё сжалось. Когда свёкр говорил "поговорим", это никогда не предвещало ничего хорошего. Она молча прошла к холодильнику, достала кувшин с водой. Руки дрожали.
— Садись, — приказал Геннадий Петрович, похлопав ладонью по столу. — Не стой столбом.
Лидия села на край стула, держа стакан в руках как щит.
— Значит так, — начал свёкр, перелистывая страницу. — Сегодня двадцать третье число. По моим подсчётам, ты должна была внести свою долю за коммунальные услуги ещё пятого числа. Прошло восемнадцать дней. Где деньги?
Лидия сглотнула. Горло пересохло.
— Я... я переведу завтра. Зарплату только вчера дали, а у меня...
— У тебя что? — перебил он, поднимая на неё глаза. Глаза у него были серые, как у рыбы на прилавке. Холодные. — У тебя что, обязательства перед кем-то важнее, чем перед семьёй?
— Нет, просто мне нужно было купить лекарства маме. Она болеет, у неё давление...
— Твоя мама — не наша проблема, — отрезал Геннадий Петрович. — Твоя мама живёт отдельно. А здесь живёшь ты. И обязана участвовать в расходах. Это элементарная справедливость.
Лидия закусила губу. Хотелось крикнуть, что она участвует, что каждый месяц отдаёт треть зарплаты на эту проклятую коммуналку, хотя с Глебом они занимают всего одну комнату из трёх. Хотелось сказать, что остальные деньги уходят на еду, на проезд, на мелочи, без которых не прожить. Но она молчала. Потому что знала: любое её слово будет истолковано как наглость.
— Завтра переведу, — повторила она тише. — Обещаю.
— Обещания у тебя дешёвые, — фыркнул он, делая пометку в книге. — В прошлом месяце тоже обещала. Задержала на неделю. А потом оказалось, что ты купила себе новую кофточку. Видел я её на вешалке. Рублей восемьсот стоит, не меньше.
— Тысяча двести, — машинально уточнила Лидия и тут же пожалела.
Геннадий Петрович поднял бровь.
— Ах, тысяча двести! — он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Значит, на тряпки деньги есть, а на семейные нужды — нет. Интересная арифметика.
— Это была распродажа...
— Мне плевать на твои распродажи! — рявкнул он, ударив кулаком по столу. Калькулятор подпрыгнул. — Ты живёшь в моей квартире! Под моей крышей! Пользуешься моим электричеством, моей водой, моим теплом! И смеешь тратить деньги на всякую ерунду, когда у семьи есть обязательства!
Лидия вжалась в стул. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я не хотела вас обидеть...
— Обидеть? — он рассмеялся коротко, зло. — Ты меня не обижаешь. Ты меня грабишь. Вы с Глебом приехали сюда жить "временно". Это было пять лет назад. Пять лет я терплю вашу неблагодарность. Пять лет кормлю вас, обеспечиваю крышу над головой. А вы что? Копите деньги на свою квартиру? Или прожигаете на шмотки?
Лидия хотела ответить, что они действительно копят, что у них уже есть небольшая сумма на первоначальный взнос, что они мечтают съехать и зажить своей жизнью. Но сказать это вслух было равносильно самоубийству. Геннадий Петрович воспримет это как предательство.
— Мы благодарны вам за всё, — проговорила она, глядя в стол. — Мы стараемся помогать...
— Стараетесь, — передразнил он. — Глеб вообще ноль без палочки. Работает на заводе за копейки, зарплаты хватает только на сигареты и пиво с друзьями. Ты хоть что-то приносишь, но постоянно что-то мне недодаёшь. То на маму, то на врачей, то на тряпки. У меня складывается впечатление, что ты копишь деньги.
Лидия замерла.
— Что?
— Копишь, — повторил он, прищурившись. — Создаёшь свою заначку. Откладываешь от семьи. И рано или поздно ты соберёшь сумму и свалишь отсюда, прихватив моего сына. Так?
— Нет! — Лидия наконец подняла голову. — Геннадий Петрович, вы о чём вообще? Какая заначка? У меня нет никаких заначек!
— Не ври мне! — он резко встал, нависая над ней. — Ты думаешь, я дурак? Ты думаешь, я не вижу, как ты прячешь телефон, когда я вхожу в комнату? Как шепчешься с Глебом? Вы что-то задумали!
— Мы ничего не задумали! — голос Лидии сорвался на крик. — Мы просто хотим когда-нибудь жить отдельно, это нормально!
— Нормально?! — он схватил со стола книгу и швырнул её на пол. Страницы веером разлетелись. — Нормально бросить отца, который тебя приютил? Нормально отплатить чёрной неблагодарностью за всё, что я для вас сделал?!
Лидия вскочила, отступая к стене.
— Геннадий Петрович, успокойтесь, пожалуйста...
— Я спокоен! — орал он, а лицо его наливалось бордовым цветом. — Я более чем спокоен! Я просто хочу понять, сколько ещё вы собираетесь сидеть у меня на шее! Сколько ещё я должен вас кормить?!
— Мы платим! — выкрикнула Лидия. — Мы покупаем продукты, мы убираем, я готовлю!
— Ты готовишь? — он подошёл вплотную, уставившись ей в лицо. — Ты готовишь из моих продуктов! Из того, что я покупаю! Ты пользуешься моей плитой, моими кастрюлями!
— Но мы же семья...
— Семья?! — он рассмеялся истерично. — Какая на хрен семья?! Семья — это когда люди уважают друг друга! А вы что? Вы меня за дурака держите!
Он схватил её сумку, висевшую на спинке стула.
— Давай-ка посмотрим, что у тебя там! — он рванул молнию.
— Не смейте! — Лидия попыталась выхватить сумку, но он резко отодвинул её.
Он перевернул сумку вверх дном. На стол высыпалось содержимое: кошелёк, косметичка, блокнот, ключи, пачка салфеток, какие-то чеки.
Геннадий Петрович схватил кошелёк и раскрыл его. Там было несколько купюр — тысяча с небольшим.
— Так-так-так, — протянул он, пересчитывая деньги. — Тысяча двести рублей. А ты говорила, что у тебя нет денег на коммуналку.
— Это моя зарплата! — Лидия чувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Я её только получила! Мне нужно на проезд, на обеды!
— На обеды? — он вытащил одну купюру, пятисотрублёвую, и сунул себе в карман. — Вот тебе аванс по долгу. Остальное завтра переведёшь полностью. И никаких "завтра". Сегодня же, до полуночи.
— Вы не имеете права! — закричала Лидия. — Верните мои деньги!
— Я имею право на всё в этом доме! — гаркнул он. — Потому что это мой дом! Мои стены! Мои правила!
Он швырнул пустой кошелёк ей в грудь. Лидия поймала его, дрожащими руками прижимая к себе.
— Убирайся в свою комнату, — холодно бросил Геннадий Петрович. — И передай Глебу, пусть зайдёт ко мне, как придёт. Мне с ним тоже нужно кое-что обсудить.
Лидия стояла, не в силах пошевелиться. Она смотрела на этого человека и понимала: так больше нельзя. Это не жизнь. Это медленное удушение. Каждый день — унижение, каждый разговор — допрос. Она вспомнила, как они с Глебом въезжали сюда пять лет назад. Геннадий Петрович тогда казался строгим, но справедливым. Он обещал помочь. Но с каждым месяцем он затягивал петлю всё туже. Сначала это были просьбы помочь с деньгами. Потом — требования. Потом — контроль за каждой копейкой. А теперь — обыск сумки и изъятие денег.
— Вы чудовище, — прошептала она.
Геннадий Петрович медленно повернулся к ней.
— Что ты сказала?
— Я сказала: вы чудовище, — громче повторила Лидия. — Вы превратили нашу жизнь в ад. Вы выжимаете из нас деньги, контролируете каждый шаг, устраиваете скандалы на пустом месте. Вы маньяк-контролёр!
Его лицо исказилось.
— Ах я маньяк? — он шагнул к ней. — Я, который вас приютил? Я, который терпит вас под своей крышей? Да я святой по сравнению с тем, как надо было с вами поступить!
— Тогда выгоняйте! — крикнула Лидия, чувствуя, как внутри неё лопается что-то, что держало её все эти годы. — Выгоняйте нас на улицу! Мы съедем! Мы уйдём! И будем жить как нормальные люди, а не как ваши рабы!
— Съедете? — он засмеялся. — Куда вы съедете? На какие шиши? У вас ни копейки за душой! Вы без меня через месяц сдохнете под забором!
— Не сдохнем! — Лидия схватила со стола свою косметичку, сгребла рассыпанные вещи обратно в сумку. — У нас есть деньги! Мы копили! Мы откладывали!
Она не хотела говорить это. Но слова вырвались сами, как гной из нарыва.
Геннадий Петрович замер.
— Копили? — переспросил он тихо. Слишком тихо. — Значит, я был прав. Ты копила деньги. От меня. От семьи.
— От вас! — закричала Лидия. — От вашего контроля! От вашей тирании! Мы хотим свободы!
Он шагнул к ней, и она увидела в его глазах что-то страшное. Не ярость. Не обиду. Холодную, расчётливую злобу.
— Свободы, — повторил он. — Понятно. Хорошо. Вы хотите свободы? Пожалуйста. Свобода у вас будет. Завтра же съезжайте. Освободите комнату. Только сначала выплатите мне компенсацию.
— Какую компенсацию? — опешила Лидия.
— За пять лет проживания, — спокойно пояснил он. — Я посчитаю рыночную стоимость аренды комнаты. Плюс коммунальные расходы, которые вы недоплачивали. Плюс моральный ущерб за неблагодарность. Думаю, наберётся рублей триста тысяч. Может, чуть больше.
Лидия почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Вы с ума сошли...
— Я абсолютно вменяем, — он достал телефон. — Сейчас позвоню юристу. Пусть составит договор. Вы его подпишете и выплатите мне долг. Или останетесь здесь на моих условиях. Выбор за вами.
— Мы вам ничего не должны! — Лидия почувствовала, как ноги подкашиваются. Она схватилась за спинку стула.
— Должны, — уверенно сказал он. — Я вас содержал. Кормил. Обогревал. А вы что? Плевали мне в душу. Так что либо платите, либо живёте по моим правилам. Третьего не дано.
Лидия смотрела на него и понимала: это ловушка. Капкан, который захлопнулся. Они влезли сюда пять лет назад, думая, что это временно. А он просто ждал. Ждал, когда они привыкнут, обрастут вещами, устанут искать съёмное жильё. И теперь держит их, как пауков в банке.
— Геннадий Петрович, — она попыталась взять себя в руки. — Давайте спокойно поговорим...
— Не с кем мне говорить, — он отвернулся, доставая телефон. — Иди в свою комнату. Жди Глеба. Объясни ему ситуацию. Пусть решает: либо вы живёте здесь и соблюдаете мои правила, либо съезжаете и платите долг. У вас есть сутки на размышление.
Лидия развернулась и почти побежала в комнату. Захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, хлынули потоком. Она плакала от бессилия, от унижения, от страха. Она вспомнила, как мечтала о семье, о доме, о том, что когда-нибудь у них с Глебом будет своё место. Но мечты разбились о реальность. О жадность. О контроль. О власть одного человека, который решил, что имеет право распоряжаться чужими жизнями.
Она достала телефон. Написала Глебу: "Срочно. Приезжай. Твой отец сошёл с ума".
Через несколько секунд пришёл ответ: "Что случилось?"
"Потом объясню. Просто приезжай. Быстрее".
Лидия встала, подошла к окну. Внизу, во дворе, горели фонари. Люди спешили домой после работы. Обычные люди, со своими проблемами, со своими радостями. А она сидит здесь, в клетке, из которой нет выхода.
Она открыла шкаф, достала с верхней полки коробку из-под обуви. Там, под стельками, лежал конверт. Их заначка. Сто двадцать тысяч рублей. Они копили их три года. По чуть-чуть, откладывая от каждой зарплаты. Это были их билеты на свободу. Первый взнос за съёмную квартиру. Но Геннадий Петрович требует триста. Даже если они отдадут всё, это не покроет его "долг".
Лидия села на кровать, сжимая конверт в руках. В голове проносились мысли, одна страшнее другой. А что если уйти прямо сейчас? Собрать вещи и уйти, не оглядываясь? Но куда? К маме? У неё однокомнатная квартира, она еле сводит концы с концами. К подругам? Неловко. К Глебовой сестре? Та сама живёт с мужем в общежитии.
Дверь скрипнула. Вошёл Глеб. Лицо бледное, глаза встревоженные.
— Что произошло? — спросил он, закрывая дверь. — Я твоё сообщение получил и рванул с работы. Бригадир чуть не убил.
Лидия встала, обняла его. Почувствовала запах машинного масла и пота. Родной запах мужа, который работает на износ, чтобы хоть что-то заработать.
— Твой отец... — начала она и запнулась. — Глеб, мы больше не можем здесь жить.
Она рассказала. Всё. Про обыск сумки. Про отнятые деньги. Про угрозы. Про требование компенсации. Глеб слушал молча, и с каждым её словом его лицо каменело.
— Триста тысяч? — переспросил он, когда она закончила. — Он требует триста тысяч?
— Да.
— За что?!
— За то, что мы пять лет здесь жили.
Глеб прошёлся по комнате, комкая в руках рабочую куртку.
— Он совсем крышей поехал, — пробормотал он. — Я знал, что он скупой. Знал, что любит контролировать. Но это... это уже клиника.
— Что нам делать? — спросила Лидия тихо.
Глеб остановился, посмотрел на неё.
— Уйдём, — сказал он просто.
— Куда?
— Куда угодно. Снимем комнату. Хоть угол. Лишь бы не здесь.
— А деньги?
— На деньги как-нибудь заработаем, — он подошёл, взял её за руки. — Лида, я не могу больше смотреть, как он тебя унижает. Как он нас обоих унижает. Мы взрослые люди. У нас есть руки, есть головы. Мы справимся.
Лидия почувствовала, как внутри зажигается маленькая искорка надежды.
— Ты уверен?
— Абсолютно, — он крепко сжал её ладони. — Завтра же начнём искать. А этому... — он кивнул в сторону двери, за которой был его отец, — пусть живёт со своими цифрами и подсчётами. Один. Как хотел.
Лидия обняла мужа, уткнувшись лицом ему в плечо. Впервые за много месяцев она почувствовала облегчение. Да, впереди неизвестность. Да, будет трудно. Но это будет их трудность. Их жизнь. Их свобода.
А за стеной Геннадий Петрович сидел на кухне, листая свою амбарную книгу. Он тщательно выводил новую строчку: "Долг Глеба и Лидии — 300 000 рублей". Подчеркнул. Поставил дату. Довольно кивнул сам себе. Он был уверен, что они никуда не денутся. Что они сломаются, испугаются и останутся. Потому что у них нет выбора.
Но он ошибался. Потому что иногда единственный выбор, который у человека есть, — это выбрать свободу. Даже если она стоит дорого. Даже если придётся начинать с нуля. Потому что жизнь в золотой клетке всё равно остаётся жизнью в клетке. А они выбрали небо.