— Ты серьезно собираешься войти туда ? — Регина брезгливо сморщила нос, глядя, как её сестра Нина пытается открыть ржавый замок старой калитки.
Ветер трепал полы дорогого кашемирового пальто Регины, цвет которого в каталоге назывался «пепел розы». На ногах у неё были замшевые ботильоны, совершенно не предназначенные для октябрьской слякоти подмосковного поселка. Нина же, в своей дутой куртке, купленной явно на распродаже лет пять назад, и в стоптанных сапогах, выглядела здесь куда органичнее.
— Это дом нашего детства, Регина, — тихо ответила Нина, наконец справившись с заедающим механизмом. Калитка издала протяжный, жалобный скрип, похожий на стон раненого зверя. — Здесь отец любил проводить время, вдали от бизнеса и суеты. И он умер всего девять дней назад. Имей хоть каплю уважения.
— Уважения? — Регина хмыкнула, переступая через лужу с грацией цапли. — Уважение, дорогая моя, это когда человек оставляет после себя активы, а не молодых жен . Я приехала сюда только для того, чтобы оценить масштаб катастрофы перед продажей. Здесь воняет сыростью даже на улице.
Она демонстративно достала из сумочки надушенный платок и поднесла к лицу. Нина лишь тяжело вздохнула. В этом вздохе была вся тяжесть последних тридцати лет. Она пропустила сестру вперед, глядя на её идеально выпрямленную спину. Между ними было всего два метра расстояния, но на самом деле — целая вселенная. Вселенная, расколотая надвое давним судейским молотком.
***
Всё началось двадцать пять лет назад. Развод родителей был громким, и бессмысленным. Отец, Виктор Сергеевич, тогда стремительно шел в гору: кооперативы, первые иномарки, малиновые пиджаки, которые быстро сменились на строгие костюмы от Brioni. Мать, Анна Петровна, была учительницей музыки. Тихой, интеллигентной женщиной, которая не умела требовать и скандалить. Он не понимал малодушия, она не хотела мириться с отсутствием моральных норм.
Когда они делили имущество, отец поставил условие: он забирает старшую, десятилетнюю Регину. «У девочки есть потенциал, ей нужна твердая рука и хорошее образование. А ты, Аня, со своей сентиментальностью, сделаешь из неё клушу». Младшую, пятилетнюю Нину, суд оставил матери.
Так и повелось. Регина росла в закрытых школах Швейцарии, каталась на горных лыжах, учила три языка и видела мать раз в год, да и то мимоходом. Ей внушали: ты особенная, ты элита, мир принадлежит сильным. Слабость — это порок. Бедность — это болезнь, которой стыдно заразиться.
Нина росла в панельной двушке, донашивала вещи за детьми маминых подруг и училась считать копейки до зарплаты. Она видела, как мать плачет по ночам, перебирая старые фото, и как её руки грубеют от подработок мытьем полов. Но в их доме всегда пахло пирогами с капустой, звучал Шопен, и царила любовь. Жертвенная, всепрощающая любовь.
Теперь, спустя двадцать пять лет, они стояли перед домом, местом откуда судьба повела их в разные стороны. Отец умер от инфаркта прямо в своем кабинете, оставив после себя империю, молодую вдову, ставшую по завещанию, владелицей всего имущества и этот старый дом, который каким-то чудом не попал в завещание, и принадлежал дочерям в равных долях по закону.
***
В доме было холодно. Воздух здесь стоял густой, настоявшийся на запахе старой бумаги, валерьянки и пыли. Регина брезгливо оглядывала гостиную.
— Боже, этот ковер... Я думала, такие сожгли еще в девяностых, — она ткнула носком сапога в вытертый ворс. — Нина, ты понимаешь, что это всё — хлам? Сюда нужно вызывать бригаду утилизаторов, а потом сносить этот сарай под корень. Земля здесь дорогая. Если продадим участок, тебе хватит... ну, не знаю, ипотеку твою закрыть. У тебя же есть ипотека? У таких, как ты, всегда есть ипотека.
Нина подошла к старому серванту. Там, за мутным стеклом, стояла фарфоровая балерина с отбитой рукой.
— Я не хочу продавать, — твердо сказала она, не оборачиваясь.
— Что? — Регина замерла. — Ты в своем уме? Зачем тебе эта развалюха? Здесь крыша течет, я вижу подтеки на обоях!
— Здесь мы были семьей. Все вместе, — Нина провела пальцем по пыльной полке. — Помнишь, как папа привез эту балерину из командировки? Ты тогда еще уронила её, она разбилась, и ты плакала. А папа не ругался. Он просто взял клей и склеил её. Сказал, что шрамы делают нас только ценнее.
— Папа говорил много глупостей, когда не был занят зарабатыванием миллионов, — отрезала Регина. — Слушай, давай без этой лирики. У меня через три часа встреча , мне некогда играть в ностальгию. Я предлагаю сделку: я выкупаю твою долю. Сколько стоит этот сарай? Десять миллионов? Пятнадцать? Я дам тебе восемь за половину, и мы разбежимся.
Нина наконец повернулась. Её лицо, лишенное косметики, с ранними морщинками у глаз, вдруг показалось Регине пугающе красивым. В нем было то спокойствие, которое нельзя купить ни за какие деньги.
— Дело не в деньгах, Рина.
— Не называй меня так! — вспыхнула Регина. — Я Регина Викторовна. И дело всегда в деньгах. Если ты говоришь, что дело не в них, значит, ты просто хочешь больше.
В этот момент в доме что-то с грохотом упало. Сестры вздрогнули. Звук доносился со второго этажа, из отцовского кабинета.
— Там кто-то есть? — шепотом спросила Регина, мгновенно растеряв свой лоск. Она схватила Нину за рукав куртки.
— Наверное, сквозняк. Или кот забрался, — Нина осторожно высвободила руку, но не отстранилась. — Пойдем посмотрим.
Они поднялись по скрипучей лестнице. Кабинет отца был единственной комнатой, где, казалось, время не остановилось, а просто замерло в ожидании. Массивный дубовый стол, кожаное кресло, стены, увешанные грамотами и фотографиями.
Ветер распахнул форточку и она периодически ударялась о раму окна. Нина подошла закрыть окно и вдруг замерла у стола.
— Регина, иди сюда.
— Я ничего не буду трогать, там пыль, — капризно начала сестра, но подошла.
На столе лежала открытая папка. Не деловые бумаги, не счета. Это была папка с детскими рисунками. Сверху лежал листок, пожелтевший от времени, на котором неумелой детской рукой были нарисованы четыре фигурки: высокий папа, мама в платье в горошек и две девочки, держащиеся за руки. Подпись гласила: «Семья навсегда».
— Это мой рисунок, — прошептала Регина. Голос её дрогнул. — Я нарисовала это за неделю до развода. Я думала... я думала, он выбросил его.
— Смотри дальше, — тихо сказала Нина.
Под рисунком лежали фотографии. Но не Регины на горнолыжных курортах и не её вручения дипломов в Оксфорде. Там были фото Нины. Вот Нина на школьной линейке — фото сделано издалека, словно из-за угла. Вот Нина с мамой в парке, едят мороженое — снова ракурс шпиона. Вот Нина с коляской, уже взрослая, гуляет со своим первенцем.
— Он следил за нами? — глаза Нины округлились. — Мама говорила, что ему всё равно. Что он забыл нас.
— Он не забыл, — Регина взяла в руки толстую тетрадь в кожаном переплете, лежавшую рядом. Это был дневник. Она открыла его наугад.
«14 мая 20012 года. Сегодня у Ниночки выпускной. Я стоял за оградой школы. Аня постарела, пальто на ней совсем плохое. Хотел подойти, дать денег, но вспомнил глаза Ани, когда мы расставались. Гордость. Чертова гордость. Нина выросла красавицей. Похожа на мать. А Регина... Регина становится копией меня. И мне от этого страшно. Я делаю из неё монстра, я учу её кусать, чтобы выжить, но кто согреет её, когда меня не станет? Я дал ей всё, кроме самого главного».
Регина выронила дневник. Тетрадь глухо ударилась об пол.
— Монстра... — прошептала Регина. Её лицо исказилось, маска ледяной бизнес-леди треснула и осыпалась. — Он считал меня монстром.
Она вдруг резко обернулась к Нине, и в её глазах стояли злые, горячие слезы.
— Ты думаешь, мне повезло?! — закричала она, и голос её сорвался на визг. — Думаешь, я жила в сказке? Да, у меня были лучшие игрушки, лучшие шмотки. Но ты знаешь, каково это — когда отец проверяет твой дневник как финансовый отчет? Когда за четверку тебя лишают общения на неделю? Когда тебя учат не дружить, а «налаживать полезные связи»?
Регина начала метаться по комнате, хватая предметы и швыряя их обратно.
— Я завидовала тебе! Всю жизнь я завидовала тебе, Нина! Я видела, как мама обнимает тебя на фотографиях, которые он прятал в сейфе. Я знала, что он ездит смотреть на вас. А со мной он только работал. Я была его бизнес-проектом! Инвестицией! А ты была дочерью!
Нина стояла, прижав руки к груди. Она впервые видела сестру такой. Не железной леди, а маленькой, недолюбленной девочкой, запертой в золотой клетке.
— Регина, но у тебя было всё... Возможности, мир... — растерянно пробормотала Нина.
— У меня не было права на ошибку! — перебила Регина. Она рухнула в отцовское кресло и закрыла лицо руками. Плечи её тряслись. — Знаешь, почему я так хочу продать этот дом? У меня долги, Нина. Огромные долги. Мой муж... этот альфонс, которого отец так расхваливал, сбежал полгода назад, переписав на себя половину активов и оставив меня с кредитами на развитие бизнеса, который прогорел. Я банкрот. У меня только квартира и машина, которая уже в залоге. Если я не продам этот дом, меня уничтожат.
Тишина повисла в комнате, тяжелая и звенящая. Вся спесь, всё богатство, весь этот «глянец» оказались лишь защитной реакцией, тонкой коркой льда над черной водой отчаяния.
Нина медленно подошла к креслу. Она видела перед собой не врага, не заносчивую богачку, а родную кровь. Женщину, которая была так же одинока и несчастна, как и она сама в моменты безденежья. Только у Нины была любовь детей и память о маминой заботе, а у Регины — только пустота и страх.
Нина опустилась на колени перед креслом и осторожно положила свои шершавые, натруженные руки на ухоженные, ледяные руки сестры.
— Почему ты не сказала?
— А как? — Регина подняла заплаканное лицо, тушь растеклась темными дорожками. — Прийти к бедной сестре и сказать: «Подай на пропитание»? Я же «успешная». Я же «элита». Папа учил никогда не показывать слабость.
— Папа ошибался, — твердо сказала Нина. — И он сам это понял, судя по дневнику. Но слишком поздно.
Нина встала, подошла к окну и посмотрела на заросший сад. Яблони, посаженные мамой, все еще стояли, хоть и одичали.
— Мы не будем продавать дом, Регина.
Регина горько усмехнулась, вытирая слезы платком.
— Тогда мне конец. Банки не будут ждать.
— Мы не будем продавать, но мы сделаем его прибыльным — продолжила Нина, оборачиваясь. В её глазах появился стальной блеск — тот самый, отцовский, который Регина привыкла видеть в зеркале. — Этот дом стоит на хорошей земле. Сам дом — достаточно крепкий. И место... Я слышала, что администрация поселка ищет место под частный детский сад или развивающий центр. У меня есть педагогическое образование и опыт. У тебя — хватка и знание бизнеса.
— Ты предлагаешь мне... работать воспитательницей в деревне? — Регина уставилась на неё, как на сумасшедшую.
— Я предлагаю тебе сделать из пассива актив, как ты любишь говорить. Мы заложим дом, возьмем кредит на реконструкцию — под целевое использование дают льготы. Сделаем здесь центр. Я буду заниматься детьми и программой, ты — финансами и управлением. Ты выберешься из ямы, но не за счет продажи памяти, а за счет работы. Настоящей работы.
— Это безумие, — прошептала Регина, но в её глазах впервые за день промелькнул не холодный расчет, а живой интерес. — Риски огромные.
— Риск — это остаться одной, Рина. Совсем одной.
***
Они вышли из дома, когда уже начинало темнеть. Осенний воздух был колючим, но теперь он казался свежим, а не сырым.
Регина остановилась у своей машины. Она долго смотрела на старый фасад дома, на темные окна, которые больше не казались глазницами черепа.
— Ты знаешь, — сказала она, не глядя на сестру, — я ведь готова была спорить с тобой из-за наследства. Думала, ты будешь умолять меня о деньгах.
— А я сварила борщ, — невпопад ответила Нина, улыбнувшись уголками губ. — Большую кастрюлю. И пирогов напекла. Думала, вдруг мы всё-таки поговорим. Мои дети тебя никогда не видели. Тетка-миллионерша для них — как фея из сказки.
Регина повернулась к сестре. В сумерках её дорогое пальто уже не казалось броней.
— У меня остались на карте считанные копейки, — призналась она тихо, опустив глаза.
Нина шагнула к ней и просто, по-деревенски, обняла. Крепко, до хруста костей. Регина сначала окаменела, но потом, словно плотина прорвалась, обняла сестру в ответ, уткнувшись носом в дешевую синтетику её куртки, которая пахла чем-то забытым, теплым... домом.
— Поехали ко мне, — сказала Нина. — Борщ стынет. А завтра... завтра начнем считать смету. Ты же умеешь считать сметы лучше всех?
— Лучше всех, — шмыгнула носом Регина. — Только у тебя, надеюсь, есть кофе? Нормальный, зерновой?
— Растворимый «Нескафе». Но с молоком, — рассмеялась Нина.
— Ужас какой, — вздохнула Регина, но впервые за много лет улыбнулась искренне. — Ладно. Переживу.
***
Через год на месте старой дачи стоял обновленный, светлый дом с яркой вывеской «Семейный центр "Виктория"». На веранде сидели две женщины. Одна что-то быстро печатала в ноутбуке, вторая разливала чай из пузатого заварочного чайника.
Они всё еще были разными. Регина не перестала любить дорогие вещи и всё так же красила губы ярко-красной помадой, хотя теперь покупала её с прибыли своего бизнеса, а не на деньги отца или мужа. Нина всё так же носила удобные свитера и не красилась. Но теперь они понимали язык друг друга.
Они сидели рядом, и на столе между ними стояла склеенная фарфоровая балерина. Шрамы на фарфоре были видны, если приглядеться, но от этого фигурка казалась только прочнее. Как и они сами.
Жизнь не стала идеальной картинкой из журнала. Были споры, были трудности, были кредиты. Но главное они усвоили: бедность — это не отсутствие денег, а отсутствие близких. А богатство — это когда есть кому позвонить и сказать: «Приезжай, чайник вскипел».
И это было то самое наследство, которое они, наконец, смогли поделить поровну.