Дни после ссоры текли для Анны вязко и мучительно. Она ходила на занятия механически, играла в своей каморке до изнеможения, стараясь заглушить внутреннюю боль работой. Но музыка не шла. Каждый звук виолончели напоминал ей его слова: «деревенский ДК», «сопли», «профессионализм». Она чувствовала себя не просто обиженной, а преданной. Он использовал против неё то самое, что в ней ценил — её уязвимость, её отличие от этого холодного, блестящего мира.
Катя наблюдала за ней с тревогой. Она видела, как Анна замыкается в себе, как тускнеют её глаза, как она вздрагивает при любом упоминании имени Волконского. Сидеть сложа руки и смотреть, как лучшая подруга страдает из-за мужского идиотизма, было не в её правилах. Но Катя была умна. Она понимала, что грубое вмешательство — «да забей ты на него!» — только оттолкнёт Анну. Нужен был стратегический подход.
Сначала она устроила «разбор полётов» на своей территории — в их комнате, за чаем с маминым вареньем.
— Ладно, выдохни, — начала Катя, когда Анна в сотый раз вздохнула, глядя в стену. — Давай по порядку. Он сказал ужасные вещи. Неоспоримо. Он сволочь. Но, Ань, ты же сама говорила, что он не просто сволочь. Что у него там целая история, давление отца и всё такое.
— Это не оправдывает! — вспыхнула Анна. — Он мог сорваться на ком угодно, но не на мне! Он знал, куда бить!
— А ты уверена, что он именно «бил»? — осторожно спросила Катя. — Или просто выплеснул всё, что у него накопилось, а ты оказалась ближе всех?
— Какая разница? Результат-то один!
— Разница огромная, — настаивала Катя. — Если он хотел тебя ранить — это одно. Если он просто не справился с собственным давлением и на тебе сорвался — это другое. Первое непростительно. Второе… понятно. Человечно.
Анна промолчала, но Катя видела, что зерно сомнения посеяно.
— И я тебе больше скажу, — продолжила Катя, понизив голос. — У Серёги есть друг из аспирантуры, который занимается с тем же педагогом, что и Волконский. Он говорит, что там сейчас ад. Конкурс Чайковского через полгода. Для маэстро Петрова это всё. Не просто конкурс. Это вопрос чести династии. Если Дмитрий не выиграет или, не дай бог, не пройдёт во второй тур, это будет катастрофа. Его сейчас жмут со всех сторон. Тренируют по десять часов в день. Плюс эти сплетни про вас, плюс Алиса, которая, я уверена, пакостит исподтишка… Он просто лопнул, Ань. Как воздушный шарик. А ты была рядом.
Анна слушала, и её обида понемногу начинала отступать, уступая место другому чувству — пониманию. Она представляла это давление. Она сама его немного чувствовала — ожидание родителей, надежды Петра Ильича. Но масштабы были несопоставимы. Для Дмитрия это был вопрос не просто успеха, а выживания в том мире, который он называл своим.
— Но зачем тогда он вообще со мной возился? — тихо спросила она. — Зачем эти уроки, разговоры… если я для него просто обуза, которая отнимает время?
— А вот это, моя дорогая, самый интересный вопрос, — сказала Катя, и в её глазах блеснул азарт детектива. — Если бы ты была просто обузой, он бы давно добился замены партнёра через отца. Но он этого не сделал. Наоборот. Он защищал тебя на том мастер-классе, он водил тебя по светскому рауту, он приходил в семь утра учить тебя «держать зал». Как думаешь, почему?
Анна не ответила. Она боялась произнести ответ вслух.
— Потому что ты для него не обуза, — твёрдо заключила Катя. — Ты для него… отдушина. Ты тот единственный человек, с которым он может быть не Волконским, а просто Димой. И он, дурак, сам этого испугался. Испугался своих же чувств. И сорвался. Классика.
Убедившись, что Анна хоть немного оттаяла, Катя перешла ко второму этапу своего плана. Найти Дмитрия Волконского было не так-то просто — он мастерски избегал людных мест. Но Катя выследила его в библиотеке, в дальнем углу за стопками нот. Он выглядел ужасно: тёмные круги под глазами, небрит, взгляд отсутствующий.
— Можно на пару слов? — бодро сказала Катя, плюхнувшись на стул напротив.
Он поднял на неё усталые глаза и кивнул, не выражая ни удивления, ни интереса.
— Я по поводу Анны, — без предисловий выпалила Катя.
Он вздрогнул, и в его глазах промелькнула живая боль.
— Мне нечего сказать, — глухо произнёс он, отводя взгляд.
— А мне есть, — не отступала Катя. — Ты знаешь, что ты натворил? Ты не просто обидел человека. Ты ударил её точно в самое больное место, в то, что она и так в себе постоянно сомневается. И всё ради чего? Чтобы доказать, что ты крутой и бесчувственный, как от тебя все ждут?
Дмитрий сжал губы, но промолчал.
— Я всё понимаю, — продолжала Катя, смягчая тон. — Конкурс, отец, Алиса, сплетни. Тебе тяжело. Но, Дмитрий, ты же взрослый человек. И, кажется, умный. Ты действительно думаешь, что сорвать зло на том, кто тебе… небезразличен, — она сделала ударение на этом слове, — это выход?
— Я не хотел… — начал он, но Катя его перебила.
— Неважно, что ты хотел. Важно, что получилось. И теперь у тебя есть выбор. Или ты будешь дальше делать вид, что всё в порядке, и Анна так и будет ходить с разбитым сердцем, а вы оба завалите этот дуэт (и, между нами, она ваш единственный шанс сделать его по-настоящему живым). Или ты перестанешь бояться.
— Бояться чего? — резко спросил он, впервые глядя на неё прямо.
— Всего! — воскликнула Катя. — Бояться, что у тебя есть чувства. Бояться, что она не идеальна. Бояться, что из-за неё ты отвлечёшься от конкурса (хотя, замечу, она-то как раз помогала тебе слышать музыку по-новому!). Ты построил вокруг себя крепость, чтобы тебя не ранили. И теперь, когда появился кто-то, кто мог бы в эту крепость войти с миром, ты палишь из всех орудий, потому что боишься, что стены рухнут. Но, может, они и должны рухнуть?
Он сидел, глядя на неё, и на его лице шла настоящая борьба. Гордость, страх, стыд, усталость.
— Она… она сказала, что дуэту конец, — тихо произнёс он.
— Ну конечно сказала! — фыркнула Катя. — Её унизили самым жестоким образом. Что ей ещё было говорить? Ждать, пока ты её добьёшь? Но если ты думаешь, что она не страдает от этого так же, как ты, то ты глупее, чем я думала.
Она встала.
— Я всё сказала. Дальше решай сам. Но знай: таких, как Анна, на свете мало. И если ты её потеряешь из-за своего страха и гордыни, то потом будешь жалеть об этом каждый раз, садясь за рояль. Потому что с ней твоя музыка звучала иначе. И ты это знаешь.
Катя ушла, оставив его наедине с её словами, которые висели в воздухе тяжелее любого обвинения. Она сделала всё, что могла. Теперь мяч был на его стороне. Справится ли он со своим страхом и гордостью, чтобы сделать первый шаг? И сможет ли Анна, со своей болью и обидой, этот шаг принять? Война была объявлена. Но на этот раз война не между ними, а внутри каждого из них.