Неделя после мастер-класса Алисы стала для Анны испытанием на прочность. Унижение, пережитое на сцене, медленно перерастало в упрямую, холодную решимость. Она занималась до изнеможения, вызубривая тот самый пассаж Дворжака так, чтобы ни один профессор не мог придраться к технике. Но внутри всё кипело. Она ловила на себе взгляды — теперь уже не только любопытные, но и откровенно жалостливые: «бедняжку разнесли в пух и прах». И самое противное — эта жалость ранила сильнее, чем злорадство.
Дмитрий после того дня вёл себя сдержанно, даже более отстранённо, чем обычно. Он не упоминал мастер-класс, их уроки продолжались, но в них появилась какая-то новая, неловкая напряжённость. Анна чувствовала, что он что-то обдумывает, но боялась спросить. Давление на него, как она понимала, тоже возросло. Алиса, похоже, не ограничилась публичным выступлением. Ходили слухи, что она через общих знакомых «по-дружески» намекала маэстро Петрову, что его сын тратит время на бесперспективного протеже, и что это может повредить его собственной подготовке к предстоящему международному конкурсу.
Всё это вылилось в роковую репетицию.
Они отрабатывали финал сонаты Шопена — страстный, стремительный, требующий абсолютной синхронности. Анна была вымотана, нервы её были натянуты как струны. Дмитрий тоже был не в духе: он раздражался по мелочам, темп задавал нервный, рваный.
— Ты опять опаздываешь! — резко оборвал он её на одном из сложных переходов, ударив аккордом по клавишам. Звук получился резким, почти враждебным. — Мы же сто раз это проходили! Это же элементарно!
— Я стараюсь! — выпалила Анна, чувствуя, как слёзы подступают к горлу от бессилия и усталости. — Может, ты просто задаёшь невозможный темп?
— Невозможный? — он встал из-за рояля, и его лицо исказила гримаса раздражения, которое копилось, судя по всему, не один день. — Для тебя, видимо, невозможный. Для профессионального музыканта это рабочая скорость. Но ты, как всегда, играешь в своём комфортном, медленном ритме. Как у себя в деревенском ДК!
Это было ударом ниже пояса. Хуже, чем у Алисы. Потому что это сказал он. Тот, чьё мнение для неё теперь значило всё.
— Что? — прошептала она, опуская смычок.
— Ты слышала! — продолжал он, не в силах остановиться. На него давили со всех сторон: отец, конкурс, сплетни, назойливые воспоминания об Алисе, которая после мастер-класса слала ему «заботливые» сообщения с намёками. И всё это выплеснулось на того, кто был ближе всего — на Анну. — Здесь нужен профессионализм, Анна! А не твои душевные метания и страх ошибиться! Или ты думаешь, что твоя «провинциальная чувствительность» всех здесь покорит? На сцене нужна сталь, а не сопли!
Каждое слово было как нож. Он говорил то, во что, как она знала, он на самом деле не верил. Но от этого было не менее больно. Он использовал против неё её же уязвимые места, о которых сам же говорил с такой нежностью на балконе. Это было предательство.
Анна смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалась боль, обида и леденящее разочарование. Вся их история — ночные разговоры, утренние уроки, тёплые взгляды, его защита — рассыпалась в прах от этой ядовитой тирады.
— Я поняла, — сказала она ледяным, ровным голосом, который удивил её саму. — Ты прав. Здесь нужен профессионализм. И сталь. А у меня, видимо, только сопли и деревенский ДК. — Она медленно, с преувеличенной аккуратностью убрала виолончель в футляр, щёлкнула замки. — Извини, что отняла у тебя столько драгоценного времени. Желаю тебе найти достойного, профессионального партнёра. Нашему дуэту конец.
Она взяла футляр и направилась к двери. Руки её не дрожали. Внутри была только пустота и та ледяная, всё заглушающая ясность, которая наступает, когда надежда умирает.
— Анна, подожди… — его голос прозвучал сзади, но в нём уже не было ярости. В нём прозвучала первая, запоздалая тревога.
Она не обернулась. Вышла в коридор и закрыла дверь. Не хлопнула. Закрыла тихо, окончательно.
Дмитрий остался стоять посреди класса. Гулкая тишина, воцарившаяся после её ухода, оглушила его. Его собственные слова, только что вылетевшие с такой легкостью, теперь с чудовищной ясностью отдались в его ушах. «Деревенский ДК». «Сопли». «Профессионализм». Он сказал это. Ей. Той, чья игра в пустом ночном зале тронула его больше, чем все овации в Большом. Той, чья искренность была для него глотком воздуха. Той, на кого он смотрел не как на ученицу, а как на… Он даже не мог определить, как именно. Но это было что-то важное. Самое важное, что случалось с ним за последние годы.
Ярость, которая кипела в нём минуту назад, испарилась, оставив после себя чувство тошнотворной пустоты и острого, режущего стыда. Он подошёл к роялю и ударил кулаком по крышке. Глухой, неприятный звук отозвался в пустом помещении. Что он наделал? Он, который всегда контролировал каждое слово, каждую эмоцию, сорвался и выплеснул всю свою накопленную злость, весь стресс, всю досаду от давления на единственного человека, который не заслуживал этого. На того, кто видел его настоящим и принимал таким.
Он сел на табурет и опустил голову в ладони. Перед его глазами стояло её лицо — не то, обиженное и бледное, каким она была минуту назад, а то, каким он видел его в лунном свете на балконе: открытое, доверчивое, с глазами, в которых читались её самые сокровенные мечты. И он всё это разрушил. Одной глупой, жестокой вспышкой гнева.
Он понимал, что просто извиниться будет недостаточно. Слова, которые он бросил, были не просто обидными. Они были тем самым оружием, которое используют его отец и весь этот мир, чтобы держать его в узде. И он, ненавидя это оружие, сам воспользовался им против того, кого… к кому он испытывал нежные чувства.
Дмитрий встал и подошёл к окну. На улице начинались сумерки. Он знал, что должен что-то делать. Немедленно. Но гордость, привычка держать дистанцию и ледяной страх, что он уже всё испортил безвозвратно, сковывали его. Он разрушил их хрупкий, прекрасный мир. И теперь ему предстояло найти способ, как его склеить, если, конечно, это ещё возможно. Первое чувство раскаяния было мучительным. Но оно было лишь началом долгого пути к искуплению.